Святая Вильгельмина

      Я очень хорошо помню тот день.       Мне было пять, и на меня надели платье — белое-белое, как кусок плывущего по небу облака. Из-за пышности юбки бегать давалось тяжело: ноги путались в ткани. Передвигаться приходилось медленно и с опаской, мама говорила, что именно так подобало ходить леди.       Отец же…       — Ты похожа на снежинку, — улыбнулся он, когда я добралась до порога его кабинета.       Черты отцовского лица, конечно, с годами стерлись из памяти. Но я всегда знала, что мой старший брат, Миккель, выродился удивительно на папеньку похожим: блестящие темные волосы, острый нос, ямочка на подбородке. Я же, хоть и пошла лицом (и кривыми зубами) в породу Фрицев, все-таки смогла вырвать что-то в этой наследственной лотереи.       У нас троих были абсолютно одинаковые глаза. Но из всех один лишь взгляд отца с поражающей неизменностью источал всепоглощающую любовь.       Вот и тогда он подхватил меня на руки, закружив по комнате под мой заливистый смех. Развеваясь, шелестели юбки. В какой-то момент я вскинула голову и увидела наше отражение в зеркале. Картинка надолго застряла в моей памяти, и потом я обращалась к придворным художникам, чтобы те смогли воспроизвести воспоминание на холсте.       Ни у кого не получилось. Кажется, тогда я так разозлилась, что пригрозила последнему мастеру казнью. Матушка едва ли не высекла меня. И отражение так и осталось только в голове, каждый день грозясь возможностью оказаться забытым.       Папа упал в шикарное кресло с мягкой обивкой, усадив меня к себе на колени. Я прижалась к его груди, царапая пухлую щеку лацканом пиджака. Мы немного помолчали, после чего отец принялся выбивать легкую дробь по поверхности лакированного стола. Я долго следила за движениями его длинных, как принято выражаться в светском обществе, музыкальных пальцев.       А потом мой взгляд привлек блокнот отца, лежавший неподалеку. Эту небольшую кожаную книжицу я видела и тискала в своих ручонках неоднократно. Гувернерское воспитание и грубые скрепы дворцового этикета достаточно рано выбили из меня желание крушить и ломать, а к работе отца я вовсе всегда испытывала благоговейный трепет. Он разрешал мне разглядывать чертежи своих проектов, не опасаясь, что я их как-то испорчу. И не зря доверял: мне впору было скорее разбить голову, нежели напортачить в его кабинете.       Но украшение блокнота, каллиграфическую вязь тиснения на обложке, обратило на себя мой взгляд впервые.       — Пап, — я дернула его за рукав.       — Да?       — Кто такой «Баухаус»?       Отец ответил не сразу, видимо, не сообразил, к чему вязался внезапный порыв детского любопытства. Сначала вопросительно посмотрел на меня и только после кивка в сторону блокнота понимающе выдохнул.       — Не «кто такой», а «кто такая», — он щелкнул меня по носу.       Я насупилась. «Кто такая» означало какую-то женщину, причем абсолютно мне не знакомую. Не знаю, что тогда взяло надо мной силу — жажда знаний или обыкновенная ревность.       — Кто такая «Баухаус»? — переспросила я уже с нажимом.       Наверное, вид нахмуренных детских бровок оказался не столько пугающим, сколько забавным, потому что папа рассмеялся. Громко, как не полагалось аристократам, и открыв рот. У него были несправедливо красивые белые зубы, которые по ужасному стечению обстоятельств тоже достались Миккелю.       — Моя учительница, — наконец ответил он.       При слове «учительница» я вспомнила свою воспитательницу фрау Бляйбтрой. Тучная женщина с низким, как у мужчины голосом, преследовала меня в кошмарах аж до подросткового возраста. Никогда терпеть ее не могла. Потому от ассоциации и съежилась.       — Ты украл у нее блокнот? — серьезно спросила я.       Он сдержался от очередного приступа хохота, но так неумело, что заметил даже пятилетний ребенок. Уголки тонких губ дрогнули на гладко выбритом лице. Отец погладил меня по спине.       — Почему украл? Это ее подарок.       — Учителя не дарят подарки!       — Ну… Просто я был ее любимым учеником.       Только в сознательном возрасте я пойму, что тогда в его голосе скользила грусть. В юношестве, начав интересоваться биографией отца, я узнаю и ее причину. Кем была таинственная учительница Баухаус и из-за чего папа так о ней отзывался. Но пятилетней мне было глубоко все равно на подобные перипетии.       — Она мне не нравится.       — Почему?       — Ты не можешь быть ее любимым. Я запрещаю.       — О, — отец выдержал драматическую паузу. — Вы слишком несправедливы, моя леди.       — Почему? — честно не поняла я.       — Нельзя людям запрещать быть любимым кем-то.       — Можно! Потому что ты мой любимый!       Последовал новый тяжелый вздох.       — С таким сложно спорить, снежинка. Не переживай, с моей любовью к тебе никто не сможет посоревноваться. Кроме, разве что, одного человека…       Только-только притихшая и удовлетворившаяся приятными словами я возмущенно дернулась, ударив отца в живот.       — Кто?!       — Что «кто»? — папа вновь превозмогал смех.       — Кто этот человек?!       Я уже было повернула голову к блокноту и, клянусь, впервые за всю жизнь допустила мысль, избавиться от этой книжки. Мне просто хотелось стереть любое упоминание наставницы отца из своей жизни.       Будто бы эта женщина могла внезапно появиться в кабинете и отнять его у меня.       Вместо ответа мне на макушку легла теплая ладонь. Я вдруг с неожиданной силой вцепилась в отца, как хватается за протянутую руку утопающий, силясь с желанием расплакаться. Одна только мысль о разлуке с отцом выманивала из наивных детских глаз водопад слез.       — Твоя мама, Гела.       Шумно хлюпнув носом, я задрала голову.       — Что?       — Этот человек — твоя мама.       Я моментально успокоилась. Мама… Мама! Всего лишь мама! Не какая-то чужая злая тетка!       — Я не смогу полюбить кого-то сильнее, чем вас, снежинка. Тебя, твою маму. И Миккеля. И не забываем про Лео.       — Лео не надо, — гнусаво попросила я. — Он вредный.       — Вреднее Миккеля?       Ответить не получалось. Оба брата с детства доставляли мне немало проблем. Разница лишь в том, что с Миккелем мы ссорились и постоянно мирились, а самый старший Лео со временем начал все больше отдаляться от нас.       — Это — наша семья, Гела. Самые близкие люди в мире. И любовь к ним навсегда останется наиболее сильной в наших сердцах.       Тогда я не понимала этого до конца. Не осознавала, жестом какого серьезного чувства являлись слова отца. Он любил нас, меня и Миккеля, своих детей, которых родила ему наша мама. Женщина, ради жизни с которой пришлось принести слишком много жертв. Любил Лео, ее ребенка от первого брака, потому что в первую очередь видел в ней сына самой дорогой в мире женщины. Долгое время я и не догадывалась, какие сильные чувства связывали моих родителей. Эталон истинной любви находился у меня прямо под носом.       Тогда я считала, что отец говорил о семейных узах.       «И любовь к ним навсегда останется наиболее сильной в наших сердцах».       Вот эту истину я и пронесла через всю свою жизнь.              Сколько Леви себя помнил, он не видел Яркел таким оживленным. На самом деле, он в принципе едва ли видел Яркел — так, приходилось проезжать мимо по старой службе еще при Эрвине. Внимание привлекали только однотипные, как и везде, ворота и по-буржуйски вымощенная дорога. Золотом аристократии, державшей город под своим контролем, пахло за версту.       Гела его, право, почти не уговаривала. Просто сказала однажды вечером:       — Съездить бы в Яркел.       Леви и спросил:       — Тебе на кой черт?       Пожав плечом, Гела снова опустила взгляд в книгу:       — Мы жили там какое-то время. Воспоминания о детстве.       Леви дальше допрашивать не стал. Просто запомнил, а Гела, кажется, вообще не придала значения. Во всяком случае, когда он ей сказал, что на утро будет назначен экипаж до Яркела, выглядела девушка очень удивленной.       «Неплохая идея», — будто бы успокаивал себя Леви в мыслях. После всех трагических событий они снова осели в Тросте, тихо-мирно пережевывая один день за другим. О случившемся не говорили. Гела вернулась на работу в старую школу. Леви убирался дома и готовил ужины. Все как у людей. Ничего необычного.       Вот и согласился на поездку, чтобы совсем мхом не поросли.       А в Яркеле действительно оказалось многолюдно. Конечно, город растерял свой лоск, каким обладал до революции, но старый-добрый Трост во многом ему проигрывал. Дома здесь, как и везде за Синой, были хорошими, надежными, местами украшенные лепниной. До роскоши столицы не дотягивало, но любой дурак понимал, что недвижимость здесь била по карману до сих пор.       Леви неторопливо плелся следом за Гелой, то и дело поглядывая по сторонам. Как только они заехали в город, девушка почему-то переменилась в лице и затаилась в какой-то излишней отстраненности.       — Давай немного пройдемся, — сказала она, выбравшись на улицу. Только и всего.       Он не привык жаловаться, но обычно Гела была к нему гораздо более чуткой. Понимала, что передвигаться на своих двоих стало тяжеловато, избегала длительных прогулок. А здесь словно вообще забыла обо всем.       «Вспоминает о доме», — предположил Леви, пробираясь сквозь толпу. Решил не приставать с вопросами, к тому же по темпу вроде как за этой резвой ланью поспевал. Пока Гела сама не остановилась едва ли не на середине оживленной улицы. Обернулась через плечо, спросила:       — Ты слышал что-то про фамилию Баухаус?       От неожиданности у него чуть ли не язык запал. Конечно, Леви слышал.       — Что-то помимо тебя?       Гела улыбнулась с какой-то задержкой.       — Значит, не слышал. Эстелла Баухаус — архитектор старой школы. По ее проекту построена церковь в Стохессе.       — Церковь?..       — Та самая, которую после ваших с Разведкорпусом забав восстанавливали.       Забав… Леви почувствовал, как внутри что-то с раздражением щелкнуло. Ну надо же… Годы шли, а она все еще умудрялась выводить его на эмоции. Невероятная женщина.       — К чему ты вообще об этом вспомнила? — сварливо поинтересовался Леви.       Гела махнула рукой и получилось у нее это так пространно, что жест не сразу проявил свое значение. Леви просто загляделся, как взметнулся широкий длинный рукав. У Гелы насчитывалось много платьев, но все они имели склонность к какому-то академизму. Строгость и простота, что люди называли профессиональной деформацией. В этот раз же она выбрала достаточно вычурное белое платье с корсетом. Несмотря на вольность фасона, тряпица Геле шла. Непростительно шла, подчеркивая цветущую молодость и легкость характера.       Или же спрятанную за семью печатями родословную тайну. Леви так долго знал ее, что порой забывал, кто именно перед ним стоял. В каких условиях Гела выросла, а главное — кого из нее растили. Но здесь, среди богато украшенных домов Яркела, почему-то сразу вспоминал. Так гармонично Гела вписывалась в картинку своим поведением и позой, что…       Леви любовался. Просто и без лишних слов.       А потом Гела прыснула и попросила посмотреть в другую сторону. И Леви увидел то, что каким-то образом не замечал до этого.       Практически перед ними стояла еще одна церковь. Причем образ той, предыдущей, разрушенной давным-давно во время задержания Женской Особи, справедливо смазался под давлением времени, но Леви испытывал стойкое ощущение, что они похожи. Недостаточно детально, но вполне справедливо для общего сравнения.       — Яркел назван по имени человека, которому, согласно легенде, во сне явились души Марии, Розы и Сины, — тем временем пояснила Гела. — Считается, что именно он стал основателем культа стен. А около двадцати лет назад в ассоциацию архитекторов был направлен запрос, чтобы спроектировать здесь свою церковь. Чтобы не мотаться лишний раз в Митру.       Этот строгий менторский тон. Преподавательница этики и эстетики пансиона Мэнсфилд, госпожа Гела Баухаус.       — Проектирование поручили ученику Эстеллы Баухаус, перенявшему ее традиции и подходы в работе. Выходцу из аристократического круга, Фредерику де Хаасу. Моему отцу.       Этот высокомерно вздернутый подбородок. Племянница фальшивого короля Фрица, леди Вильгельмина де Хаас.       — Эта церковь стала его единственной крупной работой. Отец погиб в результате несчастного случая немногим позже окончания строительства. Хотя не думаю, что он вообще смог бы спроектировать что-то еще.       — Ты ждешь, пока я спрошу почему?       — А ты догадливый, — ухмыльнулась Гела. Уголки ее глаз потрескались морщинками. — Знаешь что-нибудь про Святых?       — Нет. Но знаешь ты.       Гела взглянула наверх — туда, где над ними расстилалось безмятежное голубое небо.       — У религии стен большой список почитаемых. Их именами обычно и называют церкви. В честь святой Катерины назвали мою мать и ту несчастную молельню в Стохессе. В честь святой Августы — церковь в Орвуде. Святая Агнет, святая Елизавета, святой Христофор… Их много. Но мой отец изловчился и добился, чтобы этой церкви дали мое имя. Только Вильгельмины никогда не было в святцах.       Прищурившись, Леви взглянул на шпиль возвышающейся над городом культовой постройки. Святая Вильгельмина… Ну и ну.       — Смело. И глупо, — отозвался он.       — Шуму было… Мама рассказывала, что отца тогда чуть ли не на экзекуцию вызывали. Требовали казнить богохульника. У него были большие неприятности.       — Не думаю, что мужу родной сестры короля что-то бы сделали.       — Да… — Гела провела рукой по волосам. — Мама отлично пользовалась невменяемостью дяди. Конфликт замяли. Отца не трогали. Церковь стала рабочей, но все старались лишний раз не вспоминать ее название. Ходят слухи, что тот несчастный случай… Что отца убили как раз из-за этой выходки.       Договорив, она отвернулась. Леви оставалось только догадываться, что именно варилось у нее внутри. Он слышал достаточно о матери и братьях Гелы, но об отце она говорила впервые. Причем говорила с таким надрывом, что Леви действительно хотелось заставить ее замолчать.       «Молчи, глупая. Молчи, если слова причиняют боль».       — Это в его характере, умереть за идею. Забавно, я практически не помню его, но… Все равно скучаю. По всем им: отцу, маме, братьям. После смерти Элиаса мне кажется, что я снова вернулась обратно. В те дни, когда у меня только все отобрали.       Она так на него и не посмотрела. Просто говорила-говорила-говорила. Много и завихристо, как умела, и слова лились, как поток, из нее. Леви сделал шаг — Гела не заметила.       — Только теперь я совсем одна. И надежда найти семью с каждым днем все призрачнее. Сейчас мне уже нечего бояться, и, я думаю, можно попробовать отыскать кого-нибудь. Маму или Лео с Миккелем…       Еще шаг.       — Мне кажется, можно начать с Яркела. Родственники моего отца тоже отсюда, должны были сохраниться родовые книги. Даже если их больше нет…       Поднес палец к губам. Гела вздрогнула и уставилась на него, широко распахнув темные глаза. Тень от волос упала на худощаво-скуластое лицо, и Леви нестерпимо захотелось его поцеловать. Даже если для этого пришлось бы у всех на виду подняться на цыпочки, потому что Гела, как сама много раз отмечала с иронией, без обуви на каблуках была выше его на голову.       Но прежде сухие губы произнесли:       — Выходи за меня, — и мир вокруг окончательно потерял всякий смысл.              Вечерня закончилась, и люди постепенно покидали церковь. Я стояла спиной к выходу, разглядывая огни тысячи свечей, зажженных для молитвы, и от их света у меня слезились глаза. Я приехала в Яркел несколько часов назад, все переживая, что могу не успеть. Но не опоздала.       Значит, все сделала правильно.       Из-за долгой дороги начало жутко клонить в сон. Ноги подкашивались, и мне начало казаться: я рухну сразу же, как только попытаюсь сдвинуться с места. Единственное, что держало меня — вера. Не та, ради которой люди пришли сегодня на службу. Меня всегда мало интересовали сверхъестественные силы.       Сегодня я верила исключительно в истинность своего решения.       Я практически не брала с собой вещей. На мне — то же белое платье, в котором я приезжала в Яркел в прошлый раз. Когда рядом был Леви. Котомку со скромными пожитками — которые не было стыдно забирать — я оставила на хранение. Странно, но, лишь заново став «беглянкой», я смогла почувствовать себя живой. Яркое чувство неизвестности скользило на кончике языка, как острие ножа. «Какая же ты сволочь», — думалось мне, пока я заходила в церковь.       Последнее время у меня копилось все больше и больше претензий к самой себе. Мама бы сказала, что я размякла. Что я старею.       Но мама ничего уже не скажет. Она погибла в первые несколько лет после революции от легочной болезни, развившейся из-за условий тюремной камеры. Я проплакала всю ночь, узнав об этом, но утро как будто бы сошло озарение: оно и к лучшему. Мама не пережила самого младшего из нас, Элиаса.       Не застала она и того, что случилось с Лео. Брата я узнала в лице одного из бродяг на холодных улицах Хлорбы. Найти его оказалось не так просто: последний из благородного рода Мэнсфилдов, в честь имения которых и назвали треклятый пансион, слонялся в полубреду после успешного побега десять лет назад. Наша встреча не принесла ни счастья, ни радости: Лео меня не узнал. Я долго всматривалась в его пустые голубые глаза, пока не поверила диагнозу.       Лео потерял рассудок. Не знаю, дело ли это рук бравых революционеров или по брату более остальных ударил внезапный конец нашей беспечной жизни. В любом случае, от человека, проведшего со мной детства, в нем осталось мало. Его судьба, к стыду моему, практически не отозвалась в сердце. Возможно, потому что Лео, как одного из наследников фальшивого престола, я похоронила давным-давно.       Что же казалось Миккеля…       — Ты долго, — прозвучал у меня за спиной его хриплый голос. — Мы начали переживать, что с тобой что-то случилось.       — Или что ты передумала.       Я невесело ухмыльнулась, услышав вариант Чарис. Пожалуй, именно к ее возвращению в мою жизнь привыкнуть оказалось тяжелее всего. По ней я не скучала. За нее я не переживала. И она одна по иронии судьбы вернулась ко мне целой и невредимой.       — Не помню, чтобы мы переходили на «ты», — цыкнула я.       — Гела, сколько можно, — взмолился Миккель. — Тебе как будто все еще семнадцать.       — Это не так плохо. Тебе вообще навечно семь лет.       — Узнаю госпожу де Хаас, — ехидно ввернула Чарис.       — Подстилкам слова не давали.       — Как и проституткам Разведкорпуса.       — Так. Вы обе, — прервал нашу ныне ставшей традиционной перепалку брат, — Нам пора идти, Гела. Мы и так потеряли слишком много времени. И не так громко, Чарис, наша фамилия все еще заметна. Особенно здесь, в Яркеле, и этой церкви конкретно.       Чарис уязвлено замолчала и отвела взгляд. Но меня так просто было не победить. Я сложила руки в губ и громким шепотом сказала:       — Святая Вильгельмина — это я.       На секунду вокруг повисла тишина. Даже стало слегка тревожно и появилось желание оглядеться по сторонам, чтобы проверить, не была ли моя колкость произнесена слишком громко. Но никто из священнослужителей не спешил пробить мне висок за крайне неудачную отцовскую шутку.       Рядом по-прежнему были только Миккель и Чарис, успевшие за годы, проведенные вдали от меня, чуть ли не пожениться. Вот же зараза — маменька в гробу переворачивается, так и не уберегла сынка от шашней со служанками! Но стоило признать: эти две змеюки удивительно подходили друг другу. Надеюсь, их детям повезет с нравами чуть больше.       — Или они пойдут характером в тебя.       — О, я говорила вслух?       — Ты сходишь с ума, Гела. Не переживай, это семейное.       — Надеюсь, про змеюк тоже услышали.       — Мы уйдем сегодня отсюда или нет? — без излишней любезности уточнила Чарис.       — Можно проявить побольше уважения к моим связям с предками? Никто не знает, вернемся ли мы в эту церковь когда-либо.       — Тогда причащайся молча, Гела.       Не оставалось ничего, кроме как закрыть глаза и старательно делать вид, что эти двое исчезли. Хотя, положа руку на сердце, если бы это было так, я бы правда сошла с ума. Слишком многое произошло за эти два месяца.       Во-первых, в прошлую свою поездку в Яркел я встретила Миккеля. Очень глупо и по крайне нелепому стечению обстоятельств, но только этим правилам и подчиняются человеческие жизни. Наша встреча кардинально изменила все. Как минимум, из-за нее Чарис удалось уйти живой после того, как я накинулась на нее с отчаянным желанием выцарапать стерве бесстыжие глаза.       И Леви. От него я сбежала.       Позорно, практически из-под венца. Сейчас это кажется розыгрышем: какая из меня жена? Словом, это всегда звучало не более чем скверный анекдот. Однако тогда, стоя в каких-то несколько метрах от моего нынешнего местоположения, я сказала ему, что подумаю.       Абсолютно жестокий и несправедливо обнадеживающий ответ. Его придумали люди, неспособные говорить правду прямо. Как раз мой случай.       Он предложил мне стать его женой, а я не почувствовала ничего, кроме как стремления поскорее исчезнуть. Забиться в угол и не дышать, лишь бы не нашел. Поэтому попросила время на раздумья, малодушно вселив в него веру.       Теперь же стояла на пути очередного побега и мысленно вспоминала строчки из письма, оставленного ему на прощание:       «Одно дело не хотеть жениться на ком-то, и совсем другое — слышать, что выходить не хотят за тебя».       Эту фразу мне сказала моя мама. Она была замужем три раза, и все ее три брака закончились трагедией.       В первый ее выдали насильно. Тогда она познала ту истину, о которой я написала выше. Граф Мэнсфилд, годившийся ей в отцы, сразу сказал, что не испытывает к ней ничего кроме презрения. Мама была разбита и не верила в семейное счастье.       Пока не встретила его в лице моего отца, за которого и вышла замуж во второй раз. Это неземная любовь, Леви. Их чувства описать невозможно. Помнишь, мою историю про церковь? А теперь осознай, что это не городская байка и не глупое деревенское предание. Это реальная история, реальное безумство, которое творили люди во имя болезни, всем трепетно называемое «любовью».       В третий раз мама вышла замуж по необходимости. Отец Элиаса, Джеффри Роган, обожал и боготворил ее. Сам по себе он был простым офицером — настолько, насколько позволяла ему должность командоры Военной Полиции. Но это не мешало ему создать рай рукотворный, усадив маму на его пьедестал. Только она не любила его. Никогда. И не смогла полюбить, каким бы хорошим он не был.       Мама рассказала мне свою историю в день моей помолвки. Свадьба так и не состоялась, но я успела узнать, что моему жениху больше по вкусу мой брат. Я не хочу такого для тебя. Я не хочу выходить за тебя замуж. Я понимаю, каково это, быть связанной с тем, для кого такая связь — пытка.       Мы бы все равно похоронили друг друга, вступив в брак. Потому что ты знал, к чему рвется мое сердце, и не смог бы отпустить меня к родным. А я никогда не смогла бы изменить самой большой любви в моей жизни — моей семье. Но врать тебе и самой себе в первую очередь у меня бы не вышло.       Пойми меня, Леви.       Пойми и, бога ради,       Прости.