Le ciel s'ouvre en ton honneur

— Ты же доверяешь мне, Нёвиллет? — слышится ему в глухой барабанной дроби по собственной коже. — Прошу, доверяй мне, мой милый юдекс. «Я сделаю всё правильно». Теперь он баюкает на руках её медленно засыпающее тело. Леди Фурина, его воплощение жизни. Мадмуазель Справедливость, мадмуазель Шоу, мадмуазель Овации. Мадмуазель «Какой же скучный, Нёвиллет» в один момент ставшая мадам «Только не переставай смотреть мне в глаза». Ты опять всё решила за него. Ты опять бросилась в омут с головой. Ты опять не дала твоему юдексу помочь. На вид такая беспомощная, такая презираемая, такая слабая. Маленькая защитница каждого жителя твоей огромной страны. И даже его. Даже его, чужака, что был сильнее. Даже его ты защищала, даже за его жизнь сейчас отдавала свою. — Теперь никакое пророчество не случится, да? — улыбается его леди в последний раз и тянет свои окровавленные руки к его лицу. — Mon cœur, я сделала всё правильно. Не тоскуй, прошу, вечная жизнь всегда пугала меня больше героической смерти. Для меня всё было решено ещё с рождения. Только он не сможет это принять. Уже никогда не сможет. Потому что леди Фурина была замечательной, нет, она была лучшей. Леди Фурина родилась не для страданий, он верит. Леди Фурина родилась для счастья. А он же, её юдекс, её страж, её… просто её, он тут для этих рук. Для этих ног и этого лица. Для бесконечного драконьего обожания, сворачивающегося в груди, когда она смотрит на него. — Le ciel s'ouvre en ton honneur, — она часто говорила с ним на старом языке. На его языке — языке подводных существ и древних времён. Это он её научил, шепча между поцелуями и стонами: «Je m'incline au genou, ma conjointe», — срывалось у него с языка, и она, разгоряченная, красная и такая под ним изнемогающая, податливо прогибалась, плавясь от рокотание его голоса. «Qu'est-ce que c'est? Une conjointe?» —спрашивала она после, пока листала страницы его книги, хранящейся на тумбочке исключительно для неё одной. Ей нравилось говорить на старом языке. На языке, что знали нынче лишь они вдвоем. «Vous êtes trop curieuse, mademoiselle», — смеялся он, пока перебирал её волосы, задумчиво глядя на бегающие по странице глаза. Ma femme, m’épouse, ma conjointe— однажды он скажет ей, что это значит. Однажды. И тогда всё будет по-другому. Тогда она засмущается, такая нежная и робкая, если речь заходила о них. Но потом соберется с силами, он знает. И протянет своим чудесным голосом: «Tu es aussi mon mari, si ça tu intéresse!»— и засмеётся так звонко. — Леди Фурина, Вы ещё слышите меня? — спрашивает он в каком-то отчаянном трепете, пока ладонь поддерживает её голову. На белоснежное лицо капает и капает дождь. — Звать Вас «ma conjointe», моей супругой, было самой великой честью. Простите, что не набрался смелости рассказать вам о подлинном смысле моих слов. — Я всё знала, Нёвиллет, — усмехается едва-едва, а глаза только смотрят прямо перед собой. Совсем тонкая нить держит её душу тут. — Ничего тебе не скрыть от меня. Ничего, mon mari. Дождь барабанит по его телу. Леди Фурина, ты отдала жизнь за эту страну. Пожертвовала всем из-за пророчества. Бедная, бедная леди Фурина. Может судьба смеётся над тобой? Хотя, откуда тебе было знать, что это слёзы твоего милого юдекса затопят Фонтейн?