✉︎ ;; 1
4 ноября 2023 г., 16:59
На порог квартиры заваливается, визуально уже лишенная жизни, окровавленная туша: он был бледен, а тяжелое, словно налитое свинцом, тело еле держало его на ногах. Мертвецы, как казалось Квакити ранее, не стоят. Не имеют возможности. У мертвецов, погребенных на несколько метров под землю, грудь беспокойно не поднимается, а, в следствии, и не опускается. Но взгляд был мутен: мутен точно так же, как и у провонявшей рыбы на рынке прямо на глазах у будущих потребителей, пока изнуренный скукой торговец, одетый в какие-то лохмотья, не расправляет газету, назойливо и противно пахнущую чернилам. Пока не подходят мужчины, пошатываясь и перекрывая запах свежей прессы резким перегаром, пытаются урвать у продавца свежей рыбёшки.
и Сут понимает: он пойдет на снеки, прямо на тарелку к алкашне, прямо к, мать его, отбросам общества! К самой низшей ступени иерархии, прячущейся по темным углам и каким-то притонам. От такой грязи он и пытался очистить этот уже, кажется, безнадежный город, кищащий "ошибками природы", при этом борясь за жизни обычных людей, трудящихся день и ночь, чтобы заработать еще хоть на день в этом мире, обеспечить билет в будущее, которого тут... Не было, честно говоря. Выступал во имя справедливости. Бился и цеплялся отчаянным зверем. Побитым, израненным, но не терявшим надежды и пыла в сердце, преданно погибая от рук своих же людей. Людей, которые все спокойно это хавают, живут так, словно ничего не происходит. Жалуются, но спокойно хавают, терпят. От людей, которых ранее считал "своими": остриё лезвия чётко проходится по голове, напрочь её отсекая. Так делали уже много раз. Это действие циклично.
"Ох, как же ты наивен, Уилл! Браво! Бра-во! И как тебе, пожив в своем манямирке, вернуться с небес на землю?"
Вилбур цыкает сам себе. Тоже мне... Но сразу же находит ответ на вопрос. Где-то в глубине его несуществующей души. Да, именно где-то там, стоит лишь покопаться. Озвучивать, правда, ответ не хочется. Не хочется признавать, насколько было больно падение, хах?
Парень напротив дергается, кажется, обомлев. Губы Вилбура как-то криво расплываются в ухмылке, предательски подрагивая. Он проебался. Нет... Не так...
Он просто пиздецки проебался.
Брюнет напротив стоит, не в силах двинуться. Он замер. Замер, выжидая. Выжидая, словно маленькая, тощая овечка перед голодным, крупным зверем. Перед волком, что уже обнажил острые клыки. Готовится вонзиться, поглумиться как можно дольше. Это тянется до невозможного долго. Хочется взвыть! Поскорее бы! Когда ты перестанешь упиваться страхом, безнадежностью маленького беззащитного существа? Когда же ты уже сорвешься? Когда ты уже перестанешь томить, прольешь кровь, сожмешь жертву в когтистых и мощных лапах? Вгрызешься в шею, наблюдая за предсмертной агонией некогда живого и такого беззащитного существа?
Так они и стоят в этом гребаном коридоре, сопровождаемые назойливым гудением холодильника и периодичным тиканьем часов, потеряв всякое понятие времени. Сколько прошло, прежде чем Квакити понимает? Понимает, что перед ним не какой-то оголодавший зверь, разве что побитая беспощадной жизнью-сукой дворняга, а сам он - вовсе не беззащитная овечка? Понимает, осознает, что перед ним стоит он. он, гребучий террорист, чьи мечты и идеалы ныне были жалко разрушены, и теперь же ему остается только злобно скалиться. Теперь же от этих идеалов осталась лишь маленькая горка пыли. Насколько будет ожидаемо, что те же люди, стоящие у власти, не решат упороться этим чудо-порошком? В конце-концов, перед Квакити стоит он, Вилбур. его Вилбур. Но не совсем тот. Не совсем тот, которого он знал ранее. Что-то изменилось: огонь, что ранее пылал вечным и опасным пламенем, создавая самый настоящий глобальный пожар, переносясь от одного дерева к другому, утих. Точнее, потух. Окончательно. Безвозвратно.
Минута? Две? Час? Не имеет значения. Безрассудный дурак! Хочется рассмеяться. Или заплакать? А что мешает сделать все сразу, мать его!?
Пальто уже не отстирается, кое-где оставаясь бордово-красным.
"Думать сейчас о пальто довольно... Странно, знаешь?"
Вилбур прыскает. Ядовито. Сплевывает под ноги, только почувствовав яркий привкус металла. Сейчас он ничуть не был лучше тех, от кого так старался защитить свою нацию. Смеется, хотя смешного тут, объективно, нет нихуя. Смеется, ощущая, как щеки неприятно жгут. Смеется, пока не понимает, что его смех перерастает в истерику. Когда это переступает черту? Когда он задыхается в истерическом смехе, чуть ли не сдирая, к херам собачьим, горло? Когда слезы начинают градом течь по щекам, образуя ком в горле?
Вилбур кидается к ногам Алексиса, цепляется за рубашку человека напротив, сминая ее. Всхлипывает, задыхается в смехе и глотая град соленых слез. Стараясь не смотреть в глаза напротив. Не смотрит, зная, что увидит там. Он проебался. Он, кретин, конкретно проебался!
И человек... Нет, не просто какой-то человек. Квакити смотрит вниз, как раз-таки прямо на него. Смотрит, и с него будто опадает это сковавшее все тело железными оковами оцепенение. Хотелось убежать, отстраниться, но он лишь беспомощно цепляется за плечи Сута, будто беспокоясь потерять пол под собой. Беспокоясь упасть, ппотерять равновесие. Смотрит, и Вилбур, явно нехотя, поднимает глаза. Но не может понять, видит ли он пренебрежение, разочарование в темных, блестящих глазах напротив, или... Какое-то безмолвное, не требующее лишних слов, сострадание. Нежность. Так смотрят на сирот, лишенных крыши над головой. Так смотрят на брошенных котят, что прятались и тесно жались друг к другу в размокшей от ливня коробке, кинутые извергом, что был не менее наивен, чем Вилбур, полагая, что бедных животинок кто-то возьмёт к себе.
Так не смотрят на жалкий снек, что разложили к самому настоящему пиру. Так не смотрят на самую обычную закуску к пиву. Так не смотрят на жалкие рыбьи потроха. А ведь он вполне был живым организмом, беззаботно плещущимся в, пусть и не очень чистой, но хотя бы немного пригодной для существования, речушке.
- Квакити... Я... Их нет... Его нет. Квакити, какого черта я натворил?! Блять, Квакити, я ебучий мудак! Мудак, понимаешь?! - срывается на крик. горло будет болеть, но ему сейчас на это, откровенно, похер. Хочется орать.
Но, ранее нежный и жалеющий взгляд, сменился холодком, будто бы отрезвляя. Заставляет прийти в себя. Дает пощечину, оставляя невидимый ярко-красный след.
Вилбур сглатывает. Он ни разу не видел Квакити... Таким. Именно таким, что ледяным взглядом заставлял превращаться из горе-борца за, черт её побери, справедливость в преданную собачку, подчиняющейся своему человеку.
Это, мать его, стоит признать, гипнотизировало.
Обмякшее тело наконец начинает слушаться хозяина, вставая на ноги, пусть и угрожая свалиться обратно на колени, но держится.
Пальто, перепачканное кровью, было скинуто в стирку. Отстирывать было бессмысленно.
И они лежат так, потеряв всякое ощущение времени. Они потеряли его еще тогда, пока стояли в коридоре. Может они потеряли его даже раньше? Может они втянулись в это безумие с самого начала? Тогда, когда Шлатт взял контроль над Л`Менбургом? Скоротечное время будто бы остановилось в этом моменте, давая подумать над всем произошедшим дерьмом. Остановилось ещё на числах 3.23 на экране электронных часов. Остановилось, давая запечатлеть темную вату облаков, висящих в небе.
Пробивались только лучики луны. ни один из парней не спал, но оба из них знали.
Оба из них точно знали, что утром снова на них свалится этот беспросветный поток дерьма. Они оба это понимали.
Они разойдутся утром.
Было решено купить новое пальто завтра, так что... Почему бы не насладится этим, пока время не восстановило свой бесконечный ход?
