Вереница сладких дней.

Рейх сидел днями в палате, выполняя работу и следя за состоянием Союза. Вот и в этот вечер фюрер сосредоточенно читал доклады. Союз лежал, пытаясь уснуть. Он уже шёл на поправку, хотя пару раз ему сбивали температуру. Это было ой как жутко, ведь все подумали на инфекцию. - Рейх, - вдруг заговорил СССР, смотря в потолок. Он почувствовал страх и тревогу, прежде накатывавшую на него. Нацист поднял голову с бумаг и посмотрел на больного. - Что такое? – он глядел удивлённо. До этого фриц не замечал желания у пленного говорить. Электрическая лампа нервно била в глаза. - Всё вернулось, как было, - на этих словах голос Советского дрогнул. Он поглядел на немца печально и горько, - Отпусти. Я хочу уйти. - СССР, - Третий встал и подошёл к пациенту в своей элегантной, вызывающей страх и восхищение нацисткой форме. Нашивки, черепа и крест на горле сверкали, - Я с тобой. Это пройдёт. Всё пройдёт, - он подсел к больному коммунисту и взял того за руку, нежно и заботливо глядя. Такой добрый, такой хороший. Тепло разлилось от щёк по телу Советского. Он улыбнулся. - Ты такой красивый, - Совет не хотел думать о том, что говорит. Он тронул лицо Германии. Такая любовь горела в глазах немца, что тот дрогнул от прикосновения. Точно ток, - Я хочу забыть всё, Фюрер. - Выпей таблетки, - Германия подал стакан с водой и таблетки на ужин, которые социалист покорно принял, - Вот так. Всё будет хорошо. Всё будет лучше. - Будущее прекрасно, - закрыл глаза Союз, улыбаясь и не желая больше просыпаться. - Ты страшно болен, - сказал Рейх, пытаясь подавить беспокойство. Как он мог быть таким жестоким тираном и таким нежным и заботливым одновременно? Это было загадкой для простодушного социалиста. Неужели все они такие? Заботливые дома, а на улице – волки, готовые растерзать. СССР вспомнил свои причуды. Будто он лучше? - Ты тоже, - сказал спешно Союз и добавил, - Мы ошибались, - горькие слова, - Теперь я понял, - он вспомнил голодные, осунувшиеся лица. Тощие, продрогшие руки. Жители проклятых городов. Кровь и трупы, пули и мясо, - Это того не стоило. Нацист молчал. Спустя пару минут молчания он наклонился к лицу социалиста и поцеловал того. Как они могли быть такими? Секунды утекали в никуда. Оба это чувствовали, и старались заполнить эти мгновения чем-то тёплым, нежным и хорошим. Возможно, будущее уже давно потеряно для них. Этот сумасшедший мир нагонял тоску и непонимание. В это тяжёлое время хотелось чего-то прекрасного, хотелось забыться. Руки пациента опёрлись о грудь, о чёрную форму. Нацист снял крест. Коммунист отстёгивал пуговицы с кителя, ощупывая нашивки, которые занимали глаз. Наконец он добрался до рубашки, как Третий залез на койку и навис над коммунистом. Он отодвинул одеяло, поднял больничную рубашку и увидел забинтованный живот. - Чёрт, - Фюрер не смел трогать рану. - Я пролежал уже три недели, - обрывисто сказал Союз, чувствуя неловкость и возбуждение. Всё-таки эта форма была чертовски красивая. Да, точно, чертовски. - Нет, тебе ещё полгода выздоравливать, - Рейх спустился с кровати. Ему хватило выдержки не отыметь раненого и не убить по этому поводу свою любимую игрушку, - Теперь больничный режим, - он сказал педантично, и это вызвало смешок у пациента, - «Но я отдеру тебя, когда тебе станет легче», - обещал себе мысленно Германия. - Ой-ой, какой доктор! – смеялся коммунист, садясь, - А у меня больше ничего не болит! – он хотел любви, и потому игриво щурился и хитро улыбался. - Молчать! - повелел Рейх на привычный манер, - Из меня такой себе доктор, - он затем сказал, неловко улыбаясь. Союз бухнулся обратно на спину и глядел в ожидании, расправив вверх руки и показывая, что его можно взять. - Ну что Вы, доктор! - подтрунивал, подлец, вертясь прямо под носом нациста. - Я, может, и плохой доктор, но ты ужасный пациент, - проговорил Рейх и прильнул к вертевшемуся социалисту, обнимая того. Он чувствовал запах Союза, будто фабричный, бумажный, только смешанный с больничной спиртовкой. Союз ощутил свежий, горький аромат дорого одеколона, и это необычайно кружило голову. Затем укус в шею, оставлявший засос и поцелуй, просивший прощения за подобное нахальство, и отстранение. Рейх – мудак, но привлекателен. - Я тебя не понимаю, - коммунист состроил обиженную гримаску. Настроение, впрочем, стало получше. Фюрер кивнул и сел за свой рабочий стол, оборудованный в палате. Сегодня просто обнимашки.