Вереница сладких дней.

Белый потолок. Простая люстра. Союз открыл свои слипшиеся от сна глаза. Тело ощущалось ватным, и было трудно расшевелить конечности. Он услышал шаги где-то рядом. Рейх уже вовсю готовил. Запах каши и голод всё-таки вынудили социалиста встать. - Ты проснулся, - повернулся к нему Третий, - Скоро всё будет готово. - Что вчера было? Будто напился, - коммунист зажмурил глаза от яркого света. Голова неприятно трещала. - Увы, нет, ты упал в обморок, - немец наложил кашу на тарелки и заварил чай, - Как ты себя чувствуешь? - Не очень, - признался тот, встав. Свет был слишком ярок, и шум раздражал, - Кажется, я устал, - это казалось невозможным, ведь он же ничего не делал. - Определённо. Температуры не было, но это было жутко. - сказал нацист, - Давай позавтракаем. Они сели за стол и начали есть. Ложки бряцали о тарелки. Каша была вкусная, и чай сладкий. Это привело коммуниста в чувства. Всё же он был после болезни. Да и весна – сумасшедшая пора. Вспомнился парк, сумрачные деревья, пахнущие свежо травы, шипастые кустики, милые, скромные, нежные цветочки. Вспомнился налитый солнцем город. Люди, проходившие по дорогам, машины. - Спасибо, было вкусно, - поблагодарил социалист. На это Третий смутился и кивнул, беря посуду. - Знаешь, у меня есть идея, куда мы можем пойти, но это зависит от твоего самочувствия, - Рейх задумался. В это время СССР переоделся в подаренный костюм. - Я в порядке, - Совету не хотелось оставаться в номере. Ему хотелось гулять, - Куда ты предлагаешь сходить? - Есть место, где по юности я часто проводил время, - немец посмотрел на пленного недоверчиво и сомневался, - Ты уверен? - Я не хочу тут торчать, - сказал тот легко и непринуждённо. Боль в голове прошла, и СССР чувствовал себя хорошо. Его лицо прояснилось, а на щеках даже появился румянец. - Ладно, собирайся, - это всё же убедило фрица. Они собрались и вышли на улицу. Погода была такая же хорошая, как вчера. Обе страны шли до станции. Здесь они сели в машину и поехали за город. Всё зеленело. Небо синело, лишь о краю где-то далеко толпились тучки. Дорога легла через рощу. Можно было слышать щебетание птиц. Колеса скрежетали, гудели механизмы. Впереди показался особняк. Они подъехали к закрытым, ржавым воротам. Коммунист вышел из машины, а фюрер ещё пару минут что-то обсуждал с водителем. Затем машина уехала обратно. За решёткой виднелся заросший сад. - Перелезай через забор, не бойся, - сказал Рейх и сам подошёл к забору. - Разве мы не проникаем в чужую территорию? – Союз был озадачен. - Я здесь раньше жил. Годы детства и юности я провёл здесь и давно не возвращался. - сказал немец, - Это место до сих пор принадлежит мне. Но я не взял ключи. Они перелезли через забор. Внутри их ждали заросшие кусты, большие деревья и много сорняков, которые нацист вырывал и бросал в сторону, если они пролегали через мощённую дорожку, то есть на его пути. Наконец они дошли до небольшого старого особняка. Никого не было. Окна, на удивление, были целы. Фюрер поднялся по скрипучей лестнице и постучал в главные двери. Краска уже слезала с дверей и стен, кое-где по стенам протянулись трещины, из которых шла зелёная растительность. Природа уже принялась поглощать это место. Однако покинутость не пугала, а завораживала гостей. Казалось, это был отдельный, сказочный мир. В стороне Союз заприметил даже мраморный фонтан, который, конечно, не работал. Дверь открыл старик-сторож. Он был удивлён и готовился было ворчать, но, увидев Рейха, замолчал в немом шоке. - Господин… - хрипел тот, и слёзы показались на его глазах, но старик взял себя в руки и впустил хозяина с гостем в дом. Внутри особняк, конечно, был также запылён. Холодный мраморный пол, огромный холл, мраморная лестница. Ковёр был убран. На стенах были налеплены розетки, львята, птицы и радостные ангельские лики. Они пошли по коридору влево. На стенах были картины природы, пышных цветов, полных девушек и довольных ангелов. Само место вызывало особое чувство наслаждения, когда наблюдают за чем-то романтическим, чем-то от искусства. Портьеры темнели у грязных окон. Неудивительно, что у Рейха сложился такой хороший вкус. - Тут красиво, - тихо сказал Союз, следуя за немцем, но тот его услышал. - Пятнадцать лет назад здесь было ещё лучше. Каждая комната жила, всё чисто, свежо, и везде свечи или лампы, - Рейх говорил стыдливо. Сейчас его любимый человек находится в месте, где он вырос. Сейчас они прикоснулись к его воспоминаниям, - Это было чудесное место, - нет, словами прошлое не описать. Прошлое говорит лишь намёками, оно может лишь пахнуть, быть на что-то похожим, неловко улыбаться из-за угла. Изредка оно поёт. Трагично, меланхолично, оно уже было и никогда не вернётся. Вечно прощающееся прошлое. Жестокое время! - Я верю, - Союз улыбался. Всё же он был не совсем глух к красоте. Они вышли из особняка через боковую дверь, и впереди показался ещё маленький дом, сложенный более скромно. Снаружи он пострадал от времени больше, чем особняк и сад. Краска исчезла, где-то выломаны доски, а одно окно подбито и закрыто лишь шторами. На крыше располагалась труба. Рейх подошёл к постройке и, пошарив в стенах, вытащил ржавый длинный ключ, с помощью которого, кряхтя, он всё же смог открыть дверь. - Это моя мастерская, - фриц пригласил социалиста внутрь, где их также ждал широкий слой пыли. Были столики с глиняными фруктами, пустые холсты, тумбочки, шкафчики. В конце комнаты располагалась печь-камин. Нацист порылся в вещах и достал тряпки и ведро. - Я могу сбегать за водой, - предложил помощь Союз. - Нет, - отказал ему хозяин мастерской, - Подожди, я протру тут всё, - он вышел, закрыв дверь, и вернулся с мыльной водой. Они принялись вытирать многолетнюю пыль. Приходилось менять воду три раза. Союз открыл окна на проветривание и стряхивал со штор песок. Третий притопил печь. Можно было усесться за диван и не бояться испачкаться. - Всё, теперь тут чисто, - уселся за диван Союз, довольный работой, - Что будем делать? – он весело посмотрел на хозяина мастерской. - Я бы хотел порисовать, - сказал спокойно Рейх, садясь за своё рабочее место, - Полотно будет небольшим, но и не маленьким, - он повесил бумагу и загадочно посмотрел на Советского. - Круто, а где кисти? – социалист огляделся по сторонам. - Я бы хотел, чтобы ты мне позировал, - Рейх уже отмерял отношение предметов и достал из тумбочки краску и карандаши. - Я? – Союз удивился. Он вспомнил тот день, когда ему пришлось попозировать фрицу, и покраснел. Но всё же он удобно сел и перестал шевелиться. Немец начал чертить и рисовать, поглядывая на фигуру. - Не обижайся, если не похоже. Я давно не брался за краски. - Нет, ничего, - Союз сидел в ожидании, - А это долго? - Я постараюсь быстро, - Рейх помахал тому, и модель качнулась влево. Всё это действие заняло минут двадцать, и коммунист немного подустал, хотя строевая выправка ещё давала держаться. Затем постучались в дверь. Это был сторож, принёсший горячий чай и булочки на перекус. Художник встал и, поблагодарив, принял еду. Союз по разрешению тоже встал и, потянувшись, прошёлся по мастерской. - Блин, это было очень долго! – пожаловался социалист, - Хоть бы поговорили о чём-нибудь! – он снял пиджак, - И тут стало жарко. Зачем ты затопил печь? - Для другой картины. Эту закончу как-нибудь потом. - сказал безразлично горе-художник. На самом деле он нарисовал очень быстро, но всё же не решился использовать краски. У него возникла другая, более горячая идея. Рейх мигом оказался вплотную к своей модели и посмотрел тому в глаза, - Тебе нужно раздеться. Но не полностью, - немец закусил губу. Советский смотрел на него удивлённо, не совсем поняв, что от него нужно. - Раздеться? – тихо, эхом вышло из губ социалиста. - Да. Оставь рубашку и шапку. Она тебе очень идёт, - Рейх чуть отошёл, смотря выжидающе. Союз смутился, но начал снимать ботинки, брюки, носки. Жестом фриц велел тому сесть на диван и сам достал откуда-то гипсовый виноград, - Держи, - он подал виноград и стал садить Союза на диван в нужную позу. Пленный вздрагивал от прикосновений. Всё же ему было немного прохладно в мастерской. Союз сидел на коленях и аккуратно держал виноград. Пуговицы сверху и снизу также расстегнули, чтобы придать небрежный и даже вызывающий вид. Рейх принялся быстро зарисовывать, подчёркивая очаровательную стыдливость и неуверенность модели. Союз чувствовал на себе его цепкий взгляд, и было прохладно в мастерской, и… о чёрт, он возбудился. Наконец картина была окончена, и Советский уже принялся было одеваться, но Третий его остановил. - Ещё? – жалобно протянул пленник. - Одна последняя, - Германия подошёл к модели. Он убрал в виноград и достал тряпки из ящичка, - Ложись на спину. Вытяни руки вверх, а ноги немного к себе. Союз послушался Рейха и лёг. Сразу Третий связал его руки и ноги, поставив на живот виноград. Эта поза ещё более возбуждала Союза, что он отвернулся. Рейх оценивающе смотрел на свою «композицию». Тут он вышел из мастерской и вернулся вскоре с блюдцем, в котором было что-то вроде молочного крема. Третий, убрав виноград, вылил аккуратно крем и распределил его кисточкой и положил обратно фрукт. Теперь его устраивал «натюрморт». - Смотри на меня, поверни голову, - сказал Германия. Модель послушно повернула голову. На лице отразилось смущение и стыд. Наконец Третий принялся рисовать. Он смело кидал штрихи, складывавшиеся в силуэты, марал ластиком бумагу. Союзу было немного холодновато и беспокойно. Он не хотел быть наказан, поэтому позировал в такой компрометирующей позе для компрометирующего рисунка! Досада накрыла коммуниста, и тот стал думать, как избавиться от картины. Рейх чертил в основном графику, редко прибегая к краскам. Значит можно "случайно" замарать его творение. Никто не должен этого видеть. Установив план действий, социалист сидел сосредоточенно и смиренно, обдумывая, как после подойти. Нацист рисовал слишком долго, поэтому отчасти пыл уничтожить картину любой ценой спал, но СССР продолжал думать об этом. Крем прилипал к коже, да и диван всё же не новый, мог раздражать её. Наконец Третий закончил работу, так и не решившись на краски. Зачем портить то, что и так прекрасно? Он любовался картиной. Союз был представлен сладким десертом, которым хотелось полакомиться. Впрочем, Рейх мог себе позволить это. Он запер дверь на ключ, снял китель, галстук. Фриц поглядел в окна. Их не могли видеть. Удостоверившись в этом, он подошёл к Союзу, севшему на диван и пытавшемуся убрать с себя крем. - Давай я помогу, - Рейх достал салфетку и начал вытирать грудь модели. - Странное у тебя творчество. Мне не нравится, - буркнул недовольно социалист, чувствуя, как его очищают. СССР пытался забрать салфетку у фюрера, - Давай я сам. Не маленький. - Не лишай меня такого удовольствия, - напел художник романтично. Это ведь сладкий крем. К черту салфетку! Германия навалился на коммуниста и начал слизывать крем с груди. Это страшно смутило Советского. - Ты что делаешь?! - щёки пылали, а сердце стучало, - Ведёшь себя, как собака, Рейх! - он пытался оттолкнуть, лишь бы не испытывать того трепета, который появлялся при каждом их контакте. Но Третий не слушал. Он слизывал крем, руки уже сминали соски, отчего Союз простонал.