Вереница сладких дней.

Утром они простились. Массивная дверь камеры хлопнула, оставив Рейха одного. Как он ещё не обезумел от одиночества? Он вновь умылся, чтобы освежиться, затем подошёл к кровати, задвинул матрас, чтобы удостовериться, что нужная коробка на месте. Эти придурки будут недовольны. О них хотелось думать в последнюю очередь. После обеда смена дежурных, а пока вкусный завтрак. Он выпросил разрешение на прогулку по городу. После обеда его провели по ближайшим окрестностям. Знакомые до боли улицы, приятно было с ними увидеться, но тоскливо расставаться. Неужели он потеряет это всё? Это было слишком дорого сердцу. Германия шёл тихо, вёл себя спокойно и послушно. За месяцы он ни разу не взбунтовался, был послушен, чем, наверное, расположил к себе охрану. Серое небо заволокло тучами. Голые деревья едва покачивались своими тощими ветками. Люди ходили в тёмных пальто, кто куда, каждый занятый своим делом. Только, казалось, Рейх бродил без забот. Для страны это плохо. Он глубоко вздохнул холодный воздух. Приятно. Подсудимый давно не видел открытого неба, улицы, людей. Как красив этот город, Нюрнберг. Неужели уже пора? Они вернулись к четырём часам во Дворец. Затем его направили в изолятор, куда принесли полдник – булочка с какао. Рейх вздохнул. Съев всё, он сел за стол и начал думать, что написать, но в голову ничего не приходило, поэтому Германия лёг на кровать, закрыл глаза и пытался вспомнить весь сегодняшний день и вчерашний вечер. Горячие слёзы, обжигая кожу, потекли по вискам. Горько. Тройка хочет ещё этого свежего воздуха. Хочет ещё прогуляться по городу. Хочет увидеть родные места. Хочет наслаждаться видами, читать, слушать музыка, развлекаться, болтать, играть. Хочет вновь увидеться с ним. Тёмный, серый потолок безразлично навис над ним. Теперь он давил своей неказистостью и уродством. Всё здесь было отвратно, противно. Его положение было жалким. Нельзя больше такого терпеть. Рейх вновь встал. Он сжал руки в кулаки, чувствуя, что должен быть сильнее. Эти слёзы ничего не стоили. Они лишь минутная слабость. Германия вновь сел за стол и написал письмо. Совсем небольшое. Лишние слова могли бы всё испортить для него. После он дождался ужина, поел, помылся и вновь достал коробку. Первитин. Он начал выдавливать из упаковки таблетки на стол, пока не собралась целая горка. Назад пути нет. Он глядел перед собою в пустую стену, которой было всё равно. Первая горсть. Было неприятно. - Рейх, что ты делаешь? – ему послышался знакомый голос. Тот, который хотелось слушать и слушать. Он обернулся и увидел удивлённого Союза, стоявшего у кровати, - Ты же сказал, что у тебя приготовлена защита. Обещал, что мы ещё встретимся. - Я такого не обещал, - буркнул Германия, поразившийся сам, - Как ты здесь… - он не договорил, всматриваясь в коммуниста, стоявшего в знакомом зелёном пальто с весны. Нет, настоящий СССР такого не сказал бы. Оба молчали, только Германия был поражён, а Союз вдруг улыбнулся и подошёл к нему. - Что это? – спросил ласково социалист, указывая на таблетки. Это была галлюцинация. Комната стала теплее и приятнее. Какое блаженное счастье вдруг наступило! Третий заволновался. Неужели и с этим придётся проститься? - Это первитин, ты знаешь. Я тебе наврал про защиту, но я не собираюсь подыхать по их указке, - прощипел немец, почувствовав вдруг, как его обнимают. Это было слишком хорошо, - Ты должен понимать, почему я это делаю, - Германия видел перед собой лицо любимого, который ему приветливо улыбался и мило смеялся. Нет! Неужели он теперь должен подвергнуть это забвению? Горько и больно. - Ты бы хотел быть счастлив навечно? – проговорил мысль немца социалист. Почему же так игриво? СССР никогда так не смотрел на него. Рейх молчал. Только не это. Руки тряслись. С этим нельзя медлить. - Помоги мне, Союз, - обратился вдруг Третий с каким-то отчаянием в голосе, - Я не хочу умирать. Не хочу покидать этот мир, не хочу в этот мрак, в эту пустую тьму! Не уходи, Союз, не оставляй меня одного, - тот горько зарыдал. Любимый образ маячил пред ним в самый трудный момент. - Конечно я тебя не брошу, - тот ответил успокаивающе. Лицо СССР было блаженно. Глаза странно поглядывали, будто скрывали что-то, - Рейх, не бойся. Всё будет хорошо. Там очень хорошо. Мы будем вместе навсегда. Там очень светло и просторно, куда лучше, чем здесь, - он говорил то, что хотел услышать Третий, и фриц ощутил, как боль сменилась счастьем. Бесконечным счастьем. Хотелось верить, надеяться, что так и есть. Что где-то там они будут вместе навсегда. Германия принял ещё дозу, и ещё, чувствуя головокружение, воздуха вдруг не хватало, очень больно. Начинались судороги, но он слышал приятный шёпот знакомого голоса, тешившего его «Потерпи немножко, скоро будет хорошо». И он умер с улыбкой облегчения.