Степь

Одуревшие от не прошедшего зноя цикады в ночи заливаются невыносимо. Вино теплое и густое, ароматное, как разогретая степь. Драгоценные его смородиновые ноты распускаются в воздухе, оттеняют собой это море терпкой горькой полыни и пижмы, неожиданно выделяют скромный отзвук в шутку заткнутых за ухо замечтавшегося мальчишки сорных цветиков — этих, как там их? — васильков. Конский пот и дубленая кожа, оружейное масло и кислая, перебродившая тинта, пыль и чуть отсыревшая бумага карт. Хорошо. Рокэ жмурит глаза, тонет в чувственном летнем покое задремавшего лагеря. Уже скоро. Уже скоро солдатам и полководцам на неверную смерть, уже скоро расцветет другой запах, взорвется, щекоча ноздри, все зальет и затопит: порох, гарь и лекарства, обжигающая касера и кровь. Но пока все еще хорошо. Лагерь спит. Где-то глухо поют у костра, где-то фыркают сонные кони, звякают пряжки на сапогах и перевезях часовых, тихо булькает вода во флягах, тихо плещет душистое и густое вино в его кубке — простом, оловянном, походном. Алва тоже бы должен поспать — но не может. План сложился, бодрит как сакотта. Уже завтра начнется. А ныне ему хорошо. Маршал смотрит. Тихо, глубоко дышит корнетик во сне. Звонкие васильки вянут в легких его волосах, не замеченные их владельцем и неведомым шутником — позабытые. Заливаются невыносимо цикады, совершенно неотличимые от тех, что распевали предвечные свои гимны, свои песни любовные — там, в Алвасете, когда на весенне шелковых травах старой оливковой рощи он пробовал свою первую женщину. Смерть еще не сегодня. И даже война — не сейчас. Вино плещет, отставленное, зашнурован накрепко полог, сброшен к кошкам мундир, а за ним и рубаха. Потушен нескромный фонарь. Дик Окделл мирно дышит во сне под пологом шатра у кровника: долго, мерно вздымается грудь, приоткрыт и расслаблен рот. Юный, вздорный корнет в своей первой кампании, бедствующий герцожонок, неожиданный оруженосец. Не так уж рассеян, как о нем идет молва, и совсем даже не избалован. Вздумай Маршал окликнуть его, тот проснулся бы с полуслова. Не открыв глаза толком, помчался бы: за водой, за Эмилем, за Коннером, притащил бы хоть в поводу Моро. — Ричард, — шепчет ему Первый Маршал и, ощупью опознав край разложенной прямо наземь солдатской постели, опускается подле. Ричард спит. Доверяет ему. Васильки — кто шутил, Савиньяк или новый приятель Оскар? — прочь, долой, вон с подушки, хоть ему и к лицу. Он добудет мальчишке орден, медаль формою как цветок, ему больше пристало, северному вепренку. Расчесать эти космы — рассыпчатые, как шелк. — Ричард? Кожа его пахнет солью степного солнца и немного — речной юной тиной, и корнем мыльнянки. Его диковатый надорец, его скромный оруженосец часто моется в стороне от других. Адуаны смеются над ним, чистоплюем, подтрунивает друг Оскар… Маршал втягивает аромат ртом и носом, наклонившись к чужому, открытому в распахнувшимся вороте нижней рубахи плечу. Ричард, не просыпаясь, поворачивает подбородок чуть в сторону. Маршал лижет невольно подставленную ему жаркую шею — легонько, но широко. Кровь вскипает в нем медленно, властно и неуклонно, наполняет все ткани, которые нужно наполнить. По уставшим за долгий день мускулам пробегает знакомая дрожь. Хищно, вкрадчиво, рука Маршала отводит в сторону тонкое одеяло — а под тем лишь подол этой серой от стирок в Рассанне рубашки. Бедный оруженосец. Наверное, нелегко… Губы Первого Маршала Алвы не захватывают сегодня неподвластных ему территорий, не наказывают непокорных, не исследуют нового. Они знают маршрут от и до. Шея, челюсть, висок, подбородок… Дик вздыхает — томно, глубоко, тянется, как птенец, ищет жадный и ласковый рот. Свет лагерных огней, проникающий через щели полога, позволяет следить за ресницами оруженосца — те сомкнуты, пока даже не вздрогнут. Лишь ворочается тяжело голова по подушке. Рокэ не целует его, только лижет открытые мягкие губы, увлажняет прохладной слюной. Что он думал, взяв оруженосца в постель? Совратив его: эсператиста и кровника, и зависимого сироту, и упрямого гордеца, и вчерашнего девственника, о чем он думал только? Думал — будет ли с ним хорошо… Пальцы мягко скользят под рубашку, по талии, юношески еще тонкой, по худым его ребрам, расходящимся уже в взволнованном, новом ритме. Ричард гнется под его рукой. Что же, он не ошибся. Им было вдвоем хорошо. Южной страсти соперницей только северный гневный огонь. Его мальчик стыдился, дичился и помнил — все время — о том, кому именно он отдается, перед кем раскрывает бедра, для кого именно он становится на колени, у кого берет жадно в рот. Рокэ Алва смеялся и радовался, укрощая когда-то Моро, но доверившийся жеребенок-убийца не сравнился бы с юным любовником ни в опасности самоубийственной скачки, ни в ее упоительности. Ричард Окделл был лед и огонь, что сменяли друг друга с немыслимой, непредсказуемой скоростью. «Ненавижу вас!» — смеялся Дик ему в рот. «Так люблю»… — замирал он потом обреченно, подставляя его поцелуям сведенную судорогой будто бы в ожидании удара розги красивую спину, подставляя зад самозабвенной атаке стонущего от мучительного наслаждения обезумевшего монсеньора. Рокэ было с ним так хорошо. Рокэ жадно целует ключицы, мокро лижет соски через грубый застиранный лен, Дикон тихо мычит, все же не просыпаясь. На плечо Маршала без намерения опускается тяжкая, сонная его ладонь. Алва гладит расслабленный теплый живот, гладит с нежным нажимом бедра, раздвигает, расталкивает крепкие, обольстительно круглые в сгибе колени и спускается ниже, задирая измятый подол. О чем думал сам герцог Надоский, позволяя склонить его к мерзости заграничного вида любви? О чем думал, когда той рукой, что держала клинок, оборвавший жизнь Эгмонта Окделла, Рокэ Алва ласкал его шелковое нутро? Почему дрожал, смеживал веки мученически — а затем смотрел в глаза врага, почерневшие от преступной похоти, смотрел требовательно и властно, и приказывал, повелевал наконец-то уже овладеть им? Рокэ долго метался в сомненьях, ложь в нем подозревал, ждал то яда в вине, то кинжала в постели, а то и беспорядка в депешах. Жалко было бы, выродись гордый, трудный северный род своим сыном действительно в сладенького потаскуху-шпиона — только Дикон все не предавал. — Монсеньор… — шепчет Ричард ему безголосо, Рокэ уже не видит, но уверен по прошлому опыту, что глаза его мальчик все не может никак продрать. Беспокойные сонные пальцы соскальзывают легко на загривок, затылок, слепо перебирают спутавшиеся черные локоны, разметавшиеся по распяленным бедрам. Алва крепко ласкает упруго налившееся естество и вылизывает мошонку — Дикон хнычет в своей тяжкой дреме — Алва нежно прикусывает до сих пор, несмотря на седло, нежную кожу внутренней стороны его ног, слышит всхлип почти в голос и ловит, давит вниз дернувшиеся чресла… — Тише, тише, молчи, — шепчет он. Ричард моется чуть в стороне ото всех, потому что его монсеньору часто взбредает в голову трахнуть его во сне. У мальчишки в промежности пахнет мылнянкой и маслом. Непросто оруженосцу. То ли ночью поднимут, погонят — не в рубахе ж одной? — с поручением: принесите воды, приведите ко мне Савиньяка, выловите и спешно доставьте упавшую в реку луну. То ли вломятся членом, вот так — прямо в сонного, смазанного, расслабленного, готового!.. Дик хватает за плечи отчаянной судорогой, как убийцу-мориска сжимает коленями, стонет — на сей раз совершенно беззвучно, но отчаянно, жалобно, долго. Рокэ знает, что ему не больно, но дрожит возбужденным конем, замирает над ним хищным зверем и ждет — того самого, нужного, тайного, дорогого. — Рокэ! — громко, проклятие, громко, Алва давит чужой вскрик ладонью. «Рокэ!» — неразличимо стучится в жестокую эту ладонь. Рука Дика ложится ему на затылок, зарывается в жаркую от испарины копну волос, привлекает к себе, утыкает его, покорного, в шею с бьющимся бешено пульсом, укладывает на плечо. Рокэ движется длинно, мучительно, жарко и глубоко, весь опутанный, оплетенный, спеленутый. Ловит стоны — сон в руку — виском чувствует томные слезы, следует за чужими движениями. Его мальчик гнется волной, приникает к нему, прижимает к себе, словно дорого для него кэнналийское его чудовище, вражеское отродье, мальчик любит всем телом, всей сутью, почти бессознательно сонным, не умеющим помнить о мести и гордости, чести и долге невинным своим существом. Внутри мальчика узко и жарко, но не в этом же дело!.. Рокэ движется сильно и жестко — вот поэтому оруженосец и спит на летней земле, а не в хрупкой походной койке — Рокэ жмурится, смаргивая с ресниц влагу, сжимает свободной рукой ту ладонь, что отчаянно шарила по его коже, Дик сплетает их пальцы, стискивает в ответ, отдается сумасшедшей, рискованной скачке двуединого зверя, хуже Зверя Раканов, сокрушительней и смелей. Алва чувствует себя страшным убийцей-мориском. Если смерть в самом деле придет… Если будет оно — яд в вине, нож в груди, пуля в лоб… Это будет не из-за того, что мальчишка той смерти хотел. Дик мотает под ним головой, как все тот же дурной жеребенок — убери руку, мол! А потом Дик целует его. Рокэ вздрагивает напряженной струной, наполняя его своим семенем. Дикон гладит его волосы, словно бы утешение. Принимает от него все. Степь. Вараста. Цикады кричат от любви вместо Первого Маршала. Тот же преклонился на грудь молодого корнета. Вина бы подать любовнику, но нет сил оторваться, пока тот целует в макушку сомкнутыми мягкими губами, пока гладит усталые плечи. Завтра будет война. Кровь и пыль, и касера, и порох. Завтра что-нибудь будет. Завтра все будет хорошо.