Справедливость

Его за глаза называют дикаркой, деревенщиной и дикой кошкой. Все старания Луизы Арамоны и нанятых ей на деньги герцога Алвы учителей манер не могут заставить его выглядеть и вести себя так, как должна молодая эрэа из столь древнего, знатного рода. Потому что он не эрэа. У него стремительные, порывистые движения молодого воина. — Немного скруглите плечи, это придаст изящества вашему облику. Ах, что ж, придется прикрыть кружевами. Айрис, ваша походка больше подходит кавалеристу, мельчите же вы шаги и, ради Создателя, следите, следите за бедрами! У него высокомерный взгляд главы великого дома. — Достойная молодая женщина не смотрит прямо в глаза мужчине, это неприлично. Немного склоните головку, у вас прелестная шея, это будет красиво смотреться. У него руки ищут эфес у бедра, у него губы готовы сложиться в гневное «как вы смеете?!» — Айрис, прошу вас, не комкайте юбку, вы выглядите крестьянкой. Возьмите иглу, вышивайте. Графиня Рокслей не следит за своим языком, но со временем вы научитесь отвечать ей с достоинством. Поучитесь хотя бы у Ангелики Придд, но пока сохраняйте молчание, девушке из хорошей семьи… У него исколоты пальцы, из-под которых выходят уродливые — он услышал чужой смех — стежки. У него второй раз перепачканы нижние юбки, и ему унизительно стыдно вспоминать материнские наставления от Луизы — и ее сетования, что, мол, девочка Окделл на постном эсператистском питании созрела ужасно поздно. У него нет сил более, чтобы достаточно долго тренировать выпады с его собственной шпагой — так оружие тяжело, и ладонь от эфеса болит. Ему стыдно смотреть на себя при мытье. Ему стыдно — все, что угодно. — Я пью за… справедливость! Когда он осушил бокал — первым, раз его эр велел, первым, раз он становится клятвопреступником, первым, чтобы спасти от позора сестер, первым, пока бокал не выбили из ладони — он не знал, что предсмертная воля Повелителя Скал может стоить так страшно дорого. «Яд — оружие женщин» — повторило эхо в ушах. Эр Рокэ потом хохотал. Он свой яд выпил тоже, но умер лишь Ричард Окделл. Дженнифер Рокслей думает: Ее Величество привечает девицу Окделл от того, что та выгодно оттеняет увядающий белый цветок Талигойи. Впрочем, девица Окделл оттенит здесь кого угодно, в том числе и толстуху Маран. Айри пишет о доме, о том, как там стыло и горько, и просит у него помощи. Он ей пишет о том, что его отсылают из города, запрещает ей приезжать. Катари называет его, девицу Окделл, бедной девочкой, а еще — за глаза — деревенской простушкой, дурнушкой и серой мышью. Королева зовет его — отосланного при загадочных обстоятельствах в Кэнналоа герцога Окделла — ничтожеством и щенком. Монсеньор говорил: вот, теперь и на вас есть проклятие, юноша. Он ворвался тогда к оруженосцу, почти голому и почти что безумному, в комнату, не считаясь с приличиями и увидел… его… ее… Встал, как вкопанный. — Ну хотя бы вы живы. Поздравляю… эрэа, — он выглядел изумленным, раздраженным, растерянным, — очевидно, что Ее Величеству есть чему позавидовать! Вы, возможно, успели сравнить? Его узкая кисть, сверкнув бликами на камнях перстней, очертила изящный круг слишком близко к девичьей груди. И немедля отдернулась прочь. Брат Селины все пишет о Фельпе, войне, монсеньоре. Он расспрашивает о подробностях морских сражений, компаньонка глядит с удивлением. Что ж, тогда он расспрашивает об Алве. Дуэнья улыбается с жалостливым снисхождением. Быть эрэа порой так легко. Он действительно научился лишь единственной вещи, из всех необходимых женщинам. Он не хочет, чтобы его видели, чтобы его замечали, потому он умеет теперь прятаться от людей, ускользать из любых разговоров, лишь бы не выдавать вечный гнев. Он умеет бесшумно ходить, чтобы избегать встреч с придворными. Оттого, вероятно, он слышит чересчур многое. Королева беседует наедине с непристойно молодыми мужчинами. Дженни Рокслей болтлива как сойка. Дуэнья его, Арамона — желчна до невозможности и готова посплетничать о ком угодно — в том числе и о девице Окделл. В темных нишах дворца грехов — неизмеримо. Когда кто-то по ошибке толкает в подобную нишу его… Это первый раз, когда он не стыдится себя. Большой палец, конечно же, снизу. На корсаже — чужая кровь. — Как вы смеете, сударь? Я — герцогиня Окделл! Обознавшийся идиот рассыпается в извинениях, убирается прочь, не забыв послужить истоком для потока новых светских сплетен. У надорской дикарки солдатский удар. Но ему уже все равно. Новым утром он поднимается до света и берется за свой — а точнее, за «братнин» — клинок, провезенный в арендованный для девицы Окделл и ее компаньонок дом едва ль не тайком. Шпага все еще тяжела для него, но когда-то ведь так уже было. Герцог Окделл становится в стойку. Монсеньор позаботился о его новых нарядах, пригласил к нему куаферов, заплатил за молчание, продумал буквально все. Когда девица Окделл, примеряя придворное платье — конечно, багряное с золотом — замерла в одной нижней рубашке, борясь с дрожью и тошнотой, почти вслух умоляя Создателя, чтобы все это превращение было лишь сном, герцог Алва оценивающе глядел, и лениво поддразнивал: — Вас мутит, дорогая эрэа? Да полноте! Не припомню, чтобы оставлял вам какой-либо повод иметь недомогания по утрам. Или это был кто-то иной? Кстати, вы проверяли — при вас ли еще драгоценнейшая ваша Честь? Есть у женского тела такое удобство, проверить сей факт очень просто. Для мужчин все намного сложней. Врач, конечно, проверил насчет женской чести, монсеньор знал об этом. И сказал, мол, покамест смолчит — о том, что чести воина у Ричарда больше нет. В Багерлее фрейлины молятся, королева читает писание. Герцогини Придд больше нет с ними. Ричард смотрит за женщинами, как умеет, становясь на пути сторожей, на руке у него перстень с красным по-окделльски камнем, в этом перстне хранится секрет. У девицы Окделл на запястье — браслет невесты с гранатами. Герцог Алва надел его собственноручно, кэналлийского стиля браслет, что заказывал Ричард сестре. — Продержитесь два месяца, — задумчиво бросил эр. — На войну я вас взять не могу. Прятать, словно любовницу — тоже, кто-нибудь очень быстро узнает, а на вид вы, бесспорно, Окделл, пойдут слухи… После что-то придумаем, съездим к премудрой Гарре, а волхва из Багряных Земель я и так успел выписать. — Вы хотите помочь мне?! — он отчаянно вскинул голову, заглянул в синие глаза эра. Тот отвел от его лица локон. — Не смотрите так дерзко мужчинам в глаза, — посоветовал он негромко. — Ваши проникновенные взгляды и раньше лишали покоя… иных сорвиголов в моей армии, а теперь-то… Мы найдем способ, Дикон. Эта шутка излишне жестока. — Но ведь я… предал вас. Отравил. Он, конечно, не опустил голову. Герцог Окделл способен ответить за все свои действия — за предательство тоже. Чести нет, но осталась хоть гордость. — Отравил, Дик. И выпил вино. Надо мне тоже уже побеседовать с этим волхвом. Слишком пошло — мстить тому, кого сам сделал жертвой. — О чем вы, эр?.. — Не на вас одном тут проклятье. Пальцы Алвы скользнули по девичьей шейке до батиста рубашки на плечике. Замерли там осторожно. — Герцог Алва, эрэа. И по-прежнему ваш монсеньор. Принц Альдо вспоминает о своей помолвке лишь чтобы выспросить о зачем-то потребном ему Повелителе Скал — но у Айрис, девицы Окделл появляется больше свободы. Она просит за Ее Величество. Она просит свидания с плененным убийцей своего отца, засвидетельствовать торжество… справедливости. Она робко выражает сочувствие юному герцогу Придду — сообщает тому тихим, гневным и жестким, совершенно не женственным, но зато совершено окделльским голосом… кое-что. В остальном, он — она — Окделл — ведет себя как положено. Постоянно смягчает слишком острую линию плеч, почти не поднимает взор, ходит совсем бесшумно. Слышит чересчур многое. — Вы окажете мне честь поужинать со мной, Ваше Величество? Окделл — мышка, дурнушка, дикарка — нарушает любой этикет, все привыкли и всем все равно. Альдо Первый хорош собой. Альдо Первого любит «куничка» Мэллит, тот относится к ней бесчестно. Альдо Первый столь деятелен и бодр, и столь показательно добр… А Робер Эпине признается кузине, что пугается его порой. Слуги вздрагивают, перешептываясь о том, что теперь происходит на улицах. — За что выпьем, сестра? — Альдо Первый, конечно же, расторгает эту помолвку, но улещивает, обещает ей брак и приданое, называет своей родней. Девица Айрис Окделл, ну конечно же, все понимает. Улыбается скромно и горько. Он — она — Окделл — думает, что теперь поступает как должно. — За жизнь, Ваше Величество. — Новую жизнь, эрэа? — Да, конечно, за новую. Они пьют «слезы» вместе. Яд — оружие женщин. Вышивание стало замечательной тренировкой для его тонких пальцев. День теперь остается на веселую, легкую лихорадку, ночь — на тихую, честную смерть. Окделл принял свой приговор. Открывает глаза Ричард до света. Его руки сильны и грубы от оружия, а мужскую одежду приходится выпросить у кэналлийской охраны пропавшей девицы Окделл. Валентин уже взял Багерлее, Эпине сдерживает волнения, Катарина торопится в камеру своего мужа, бережет высокое чрево. Герцог Окделл становится перед эром, ссутулясь и опустив взор. — Очевидно, проклятья снимаются, — говорит ему Алва, смотрит жарко и тяжело. — Налейте мне «крови»… юноша. Дик наливает «кровь». Эр, приняв бокал, громко смеется. Первым — жадно и радостно — пьет.