Между ними

– Мы продолжаем прямой репортаж с ковровой дорожки «Family Gala», – громко вещает репортёрка, старательно перекрикивая других журналистов, – и прямо сейчас мне сообщают, что в отель уже заходит следующий гость... Девушка, на вид хрупкая и совсем юная, грубым боем пробивается к ограждению через толпу иностранных коллег, фотографов, операторов; изящным жестом ладони она манит за собой своего компаньона с увесистой камерой – аккуратно проскальзывая между шумными телами, она подходит к самому краю огороженной зоны и, развернувшись вполовину к оператору, подносит микрофон к пухлым губам, продолжая эфир: – Темой благотворительного ужина в этом году являются традиционные семейные ценности, друзья, – с улыбкой говорит она, бросая короткие взгляды в сторону широкой лестницы на входе, – и мы уже оценили парные, а то и семейные, образы многих звёзд, надеюсь, вы готовы к следующему выходу... – она делает короткую паузу и, широко улыбнувшись, восхищенно восклицает, – Уважаемые телезрители, на дорожку выходит звезда мирового футбола – Итоши Рин! В сопровождении молодой жены, французской модели Манон Инженью, недавно дебютировавшей на показе Диор. На ней – атласное изумрудное платье с провокационным вырезом на спине, общитое камнями Сваровски по талии; классические лодочки в тонком каблучке – дамы, прошу не завидовать, – из лимитированой коллекции Шанель, макияж и прическа от лучшей в этом сезоне по мнению нашей редакции стилистки – Ионы Марцелл. Друзья, я уверена, что образ Манон один из лучших женских на сегодня. Пара молодёженов встает позировать камерам – на лице девушки играет лёгкая улыбка, в то время как её спутник привычно хмур и отчужден. Он осторожно держит её тонкую руку у себя под локтем, она изящно сгибает шею в его сторону: выверенная картинка идеальной медийной семьи. – Нельзя не отметить, насколько красив сегодня ас французской сборной: на нем классический костюм тройка в бирюзовом оттенке и тонким клечатым узором по ткани; на шее красуется идеально попадающий в цвет дамского платья шёлковый галстук. Просто посмотрите, дорогие зрители, как же потрясающе они выглядят вместе: самая идеальная... Дальше Исаги видит лишь собственное отражение в погасшем экране телевизора – смотреть на Рина, вылизанного и благоухающего пафосом, просто невыносимо. Он откидывает пульт куда подальше и резко поднимается на ноги: пора выплеснуть эту злость в благое дело – спонтанную утреннюю гимнастику. «Тебе к лицу бирюзовый» – вспоминает он собственные слова, сказанные буквально неделю назад. Мудак. * * * Между Лос-Анджелесом и Токио – один долгий перелет и шестнадцать часов разницы. Итоши чувствует себя разбитым и размазанным по подошве собственных ботинок. Тяжёлой усталостью наливаются отсыревшие в самолете мышцы, скрипят при каждом шаге кости, глаза слипаются от недосыпа и адаптации под текущий часовой пояс – и вот она, хваленая физическая подготовка мирового спортсмена. Рин натягивает на лицо маску, поправляет кепку – сейчас он мало желает быть хоть кем-то узнанным, пусть и видит его родная страна довольно редко. Маленький чемодан за спиной, длинный чёрный кожаный плащ – кажется, он стал немного маловат, – узкие чёрные джинсы: набор чемпиона, самый неблеклый образ, в котором не страшно попасть под камеры папарацци. Хотя, конечно, настопиздело. Настопиздело втихушку прилетать домой, сбегая от жены; настопиздело скрываться от каждой камеры, лишь бы не раскрыть причину неофициального приезда; настопиздело сидеть в четырёх стенах, по несколько дней питаясь доставками. Настопиздело. Так он думает стабильно каждый приезд – конкретно каждые несколько недель, в межсезонье и вовсе каждые выходные. И все равно приезжает, возвращается побитым псом к тёплой хозяйской ноге – унизительно, нервно, отвратительно. Но Итоши все равно садится в такси и называет адрес, внутренне надеясь, что и сегодня его не погонят вон, на холодную и мокрую улицу. Хотя бы в этот последний раз. * * * В вечерних сумерках их двое. Исаги, снова и снова ругая себя за эту позорную слабость, не успевает даже запереть входную дверь – ведомый неконтролируемым ураганом в лице Итоши, он спиной идет к спальне, придерживая чужие холодные плечи; обстановка их общего пространства так знакома и изучена, что ни одна ваза не падает под путающимися ногами, не разлетаются под шагами сброшенные ботинки, не стукается об пол знакомый чемоданчик. – Рин, подожди... Блять, подожди, нам надо поговорить... – между вдохами лепечет Йоичи, послушно падая на кровать: нависающая над ним поджарая фигура Итоши распаляет и заводит, чему физически невозможно сопротивляться. И, сколько бы обид он не таил, все равно сгорает в пожаре, который разжигает между ними Рин: податливо отдаётся поцелуям тонких губ, жмется кожа к коже, преподносит все частички себя, что может, растворяется кубиком сахара в кипяченой глубине чужих глаз; и ненавидит, ненавидит, ненавидит все это. Ненавидит себя за то, что не способен прервать этот порочный круг: ведь сколько бы он не внушал себе, что ему не нужна эта зависимость от чужого, от женатого мужчины, он с каждым вдохом глотает убивающую дозу никотина. – О чем? – в бреду шепчет Итоши, присасываясь к крепкой шее. – О нас, – всхлипывает Исаги, цепляясь ногтями за спину: кажется, она стала ещё шире с последней встречи?.. – Не о чем разговаривать, – отмахивается Рин, широким мазком языка лаская адамово яблоко. Йоичи мелко вздрагивает в его объятиях, демонстрируя многолетние тренировки на гибкость: льнет к широкой груди, выгибая спину, толкаясь бедрами наверх – лишь бы ближе, больше. Блядство. – Ты... Мудак, – стонет Исаги, – женатый мудак. Рин застывает лишь на мгновение, но и его достаточно, чтобы Йоичи прочитал в этой тишине согласие – затем продолжает свою пытку, поступательными движениями стягивая с Исаги футболку. Ничего не меняется. Приветствия – между горячими поцелуями, серьёзные разговоры – в процессе прелюдии, признания и претензии – когда кто-то из них кончает. Все важное горит в сиеминутном, рациональное – в чувственном, ложное – в правдивом. Они зависимы. Неразделимы. Тысячи попыток разойтись по собственным дорогам, расстояние и шестнадцать часов разницы между Лос-Анджелесом и Токио, восемь между Парижем и Токио, бесконечность недоговорок между женатым и холостым – все эти мелочи, жуткие и мешающие, сгорают вместе с ними, сплетенными в одной постели. – Ты знал, на что идешь, – шепчет Итоши, избавляя их от одежды. Исаги проглатывает свой ответ, жмурясь от сияющей белизны выпирающих мышц. Ни один прямой эфир не передает истинной элегантности французского аса. Две пары брюк летят на пол, кровать проседает под их весом: Исаги разводит колени, позволяя Рину устроится между, тянет его за шею к себе – кусает за губы, язык и щеки, выплескивая бурлящий под кожей яд. Итоши отвечает, грубо и не сдержанно, гладит жесткие под тонкими пальцами изгибы – обязательно останутся синяки. На память. Ведь только таких воспоминаний достоин Йоичи – разрушитель идеальной, красивой семьи. – Я тебя ненавижу, – шепчет Исаги, смаргивая соль с кончиков ресниц: он не умеет плакать от обиды и сожалений, он и не сожалеет; просто Итоши делает первый толчок, врезаясь в натянутое струной тело; просто Йоичи плавится в смеси боли и удовольствия, о которых грезил в ту ночь после Гала. Женатый на модели, примерный семьянин и мировой спортсмен в кровати Исаги Йоичи превращается в хаос, разрушающий и пожирающий, в сумасшедшего наркомана после лютейшей ломки – снимает все маски, вырывая их с кожей, но аккуратно откладывая на полку, чтобы надеть завтра. Он толкается резко, остервенело – словно это их последний вечер вместе, словно за окном уже ждет самолёт; но так ощущается каждое мгновение вместе, ведь украденное принято возвращать. Исаги подмахивает, стонет чужое имя в унисон, срывает голос – все до конца, до последнего кусочка, до крайнего вздоха. – Я скучал, – одними губами хрипит Рин и проигрышно кончает первым, обнажаясь не только телом, но и душой: привелегия наблюдающего достается одному Йоичи, тщательно хранящегося каждый миг чужой открытости. Исаги догоняет спустя пару хриплых выдохов, рассыпаясь, прижимаясь к теплому телу. Они падают вместе. Между их телами ни одного миллиметра, но мысли далеки, различны в каждой мелочи. – Манон беремена, – спокойно сообщает Рин, вновь демонстрируя красоту отчужденности, – так что я больше не приеду. Исаги хмыкает, потягиваясь. Внушает себе, что все это фальш – Итоши привязан к нему железными, неразрывными цепями, и никогда не сможет отвязаться. – Поздравляю, – почти искренно отвечает он, лениво поднимаясь. А в душе взрывается чувство потери. И теперь Йоичи кажется, что он умеет плакать от боли. Но капли душа все скроют – ничего не меняется.