холодное небо не даёт мне дышать

Плеск волн, приближающийся к голым щиколоткам морской бриз — Дазай улавливает солёный привкус, исходящий откуда-то из-за чёрного горизонта. Колючий песок россыпью впивается в чувствительную кожу, а холодный ветер, мотающий и раскачивающий каштановые волосы в разные стороны, вызывает мурашки по телу. Ноги поджались к мерно вздымающейся груди, пока подбородок укладывался прямо на колени, а руки обвивали их и скреплялись в замок перед собой. Взор карих глаз падал на недавно взошедшую холодно-белую луну, что сменила собой кровавый закат. С неба, с той самой, некогда красно-оранжевой и мозолящей глаза, лазури, на Осаму смотрели тысячи глаз. Мириады нескончаемых белоснежных пылинок, имеющих сходство с вьющимся снегом в самую суровую метелицу. — Опрокинутая кружка, — резво разбавил тишину Дазай, опуская руку ладонью к песку, опираясь на неё, — средь весёлых не для нас. — Понимай, моя подружка, — вклинился чужой, загрубелый голос, исходящий из-за спины, пока Дазай продолжал пялиться на спокойную гладь волн, даже не думая поворачиваться, — на земле живут лишь раз. — Ты долго, — отстранённо и апатично, на грани слышимости промолвил Дазай, съезжая щекой на угловатое колено. — Уж прости, тебя найти — чёрт ногу сломит, — чужой голос звучал уже гораздо ближе. Было слышно, как этот «кто-то» присел на охлаждённый после жаркого дня песок подле Осаму. Дазай всё же удосужился перевести свой глубоко оценивающий взгляд с отражающего звёздное небо моря на не менее прекрасный вид. Рыжие волосы, что при таком холодном свете казались, скорее, огненными, обрамляли мягкие линии лица. Взгляд карих глаз упал ниже — на шее поблёскивал кожаный тонкий ремешок, походящий на чокер. В темноте тяжело рассмотреть. Взор вновь поднялся к лицу, бегая своими глазами по чужим, щурясь, будто пытаясь рассмотреть что-то, а после снова расслабляя лицо. Незнакомец стойко выдержал столь многозначительный, прожигающий взгляд, совсем не уступая в этом своему товарищу. Брови Дазая съехались к переносице, и он снова посмотрел на слегка вздрагивающие ресницы сидящего напротив. — Я сам порой не понимаю, — Осаму опустил и вторую руку к песку, отталкиваясь от земли и устремляя в него колени, садясь на них. Незнакомец приоткрыл рот в недоумении, вопросительно смотря снизу вверх на представший пред ним силуэт, что так и тянет перевязанные руки к чужому лицу. — Чего-то жажду, что-то… есть, — скорее вопросительным тоном продолжил парень, чувствуя неприятно колющий песок на собственных щеках от чужих рук, но благополучно оставляя недовольство от этого на потом. Осаму молчал долго, с минуту, гуляя скучающим на вид взглядом то по слегка веснушчатой переносице, то по пухлым губам. — В чём сердце я разуверяю, — Осаму хмыкнул, проводя подушечками пальцев по чужим скулам с обеих сторон, будто пытаясь запечатлеть ощущения под кожей, — какого цвета твои глаза? Незнакомец сидел неподвижно, не сводя взгляда с чужих вздрагивающих под напором ветра ресниц. Бровь приподнялась в вопросительном знаке, а линия губ изогнулась в несуразной улыбке. Такой, когда совсем ничего не понимают. И, доводя это, парень, будто шёпотом, прошипел тихое: — Что? — Глаза, спрашиваю, какого цвета? — Дазай сощурился, будто от яркого света, продолжая пялиться с непреклонным выражением лица. — А… Мм, — в ответ юноша подстрекательски-понимающе промычал, — а не спросишь, как меня зовут? — парень вцепился пальцами в шершавые бинты на кистях, совсем слегка сжимая. Второй цыкнул, закатывая глаза в недовольном выражении. Да уж, не очень-то он любит, когда не получает желаемого с первой попытки. — Ну и как же тебя зовут? — с долей скептицизма Осаму опустил руки на собственные колени, всё поджимая ноги под себя. — Теперь уже и не хочу говорить, противный ты, — сетуя, жалобно мямлила рыжая макушка. — Тем лучше. — И правда противный, — парень прыснул себе в кулак, — противный, как зябкая грязь. — Фе, придумай оскорбленье оригинальнее, — Дазай едва заметно усмехнулся уголком губ, поднимаясь с песка на ноги и отряхивая собственные шорты от везде просочившихся крупинок. — А это и не оскорбление, — глупо улыбаясь, протянул парень, — пока что. Незнакомец наблюдает за тем, как другой отходит от него к воде, от которой так и веяло прохладой, держа подушечками пальцев одной руки оба кеда. Море совсем стихло, лишь иногда касаясь холодным течением ступней. Если закрыть глаза — и заснуть недолго. Особенно после того количества алкоголя, что выпил Дазай. И он уверен, что загадочный незнакомец употребил не меньше. — Знаю я — они прошли, как тени, не коснувшись твоего огня, — Осаму услышал тихо пробирающиеся к нему шаги, на этот раз оборачиваясь к парню лицом, считывая его в абсолютном спокойствии и умиротворении. — Какой красивый способ ты выбрал, чтобы попытаться меня задеть, — парень вскинул руки, тихо похлопав в ладоши. — Да ладно тебе, мы всё равно собирались переспать, — Осаму обернулся на второго, пленённый взглядом чужих глаз. — Они карие, — утвердительно промолвил парень после нового недолгого молчания. — Красиво, — кивая, согласился с собой Дазай, — всегда хотел трахнуть что-то красивое, — свободная рука Осаму подцепила чужой подбородок, приподнимая за него голову и устремляя чужой взгляд вверх, на уровень своих. — Ты всё испортил, — разочарованно выдохнул парень в чужие губы, после впиваясь в них собственными. Кисти рук легли на чужие плечи, шаркая нежной кожей о белоснежные бинты. Пальцы больно впивались и оттягивали каштановые волосы, чем вызывали бурю недовольства у занятого чужими губами парня.

***

Вокруг темно и почти тихо. Почти. В жарком полумраке помещения слышатся причмокивания и мокрые звуки куда более интересного характера, чем предыдущие. Дазай складывает губы «трубочкой» и тихо дует своему новому знакомому на ухо, пока тот не заскулит, снова впиваясь зубами в почти разодранные бинты на шее. Осаму почти вжимают в стену, не создавая даже мизерной возможности шелохнуться; ощущение, будто играешь с огнём, когда совсем не нарочно стараешься найти толику пространства в твёрдо стоящей позади тебя стене. Карие глаза будто светятся уж далеко не самыми чистыми и искренними своими искрами, собой выражая что угодно, но только не доброжелательность. Желание? Да. Страсть? Вполне. Желание погладить Дазая по макушке и спокойно уложить его спать? Отнюдь, увольте! Скорее, последние несколько слов звучат интересно и даже правильно в сложившейся ситуации, но поздно думать, когда всё уже началось и без мыслительного процесса. Поздно думать, когда это «началось» стоит вот, ластится и руками под одежду лезет. Пьяные букеты роз распускались на недавно чистой и без того бледной коже. Осаму мычит, нет, откровенно стонет от вклинившегося меж его ног колена рыжевласки. — Как думаешь, — почти задыхаясь, тихо шептал Осаму, ощущая, как его тянут за руку и ведут в непонятном направлении, оно и понятно, перед глазами лишь заслепившая их пелена возбуждения и гормонов, или что там у подростков на уме, — антиутопия — изживший себя жанр? Второй, хмыкнув, подошёл к кровати, после бросая на неё тело успевшего его изрядно утомить «литератора». Но, если подумать… Не такая уж это и плохая игра. — Думаю, что всё, что можно было сказать — уже сказано, — парень навис над вторым, распределяя руки по обе стороны от чужой головы. — Но поскольку этого никто не услышал, можно всё что угодно сказать ещё раз, — Осаму неуместно улыбнулся глазами, чем сразу выдал своё волнение, после цепляясь руками за чужую футболку, приподнимая её за края и стягивая к верху. Намёк был понят, и совсем скоро незнакомец и вовсе был полностью обнажён, без стеснения смотря на заметные даже в такой непроглядной темноте заалевшие щёки партнёра. Осаму ощущал накатившее возбуждение, что трепетало у него в животе, который начинало ощутимо так тянуть, пока по тонкой коже с выступившими венами пробегали мелкие мурашки. Незнакомец опустил свою руку на чужие шорты, явно намереваясь стянуть их, но Дазай поджал ноги к верху, прикусывая губу изнутри. — Мне выкрикивать твоё имя, или что-то такое? — как-то резко выпалил Осаму, незаметно отводя мнимый взгляд в сторону. Второй неловко промолчал, выгибая бровь и ухмыляясь одним уголком губ, после опустившись в спине, параллельно разводя чужие острые колени в стороны, удобно устраиваясь меж них и устало выдыхая в чужую шею разгорячённый воздух, будто набираясь терпения: — Что за бред ты несёшь? — шептал он, ехидно, по-лисьи так, сощурив глаза. Янтарные локоны вились-вились-вились, будто целым водопадом стекая ему по плечу и до середины груди. Ухватиться бы за них, да невмоготу, когда чужие руки в собственные ладони впиваются. Дазай нахмурился, явно недовольный таким положением дел. — Просто скажи мне чёртово имя, — прорычал Дазай в чужие губы перед тем, как они накроют его собственные. — Чуя, — парень приподнялся на локтях, отстраняясь и всматриваясь в запыхавшегося партнёра, что вытирал рот тылом ладони. — Чуя, ты меня, откровенно, бесишь. — Взаимно, — Чуя вновь опустил голову, в этот раз не к губам, нет: он вылизывал свободный от бинтов участок тела, иногда, совсем иногда легко прикусывая белоснежную кожу. Дазай же на такие ласки жмурился, аккуратно, так, чтобы не заметили, сгибаясь при этом в коленях, а таз то и дело непроизвольно поднимался-опускался, будто по инерции. — А твоё? — Чуя, разделавшись с бедной шеей, поднялся на уровень чужих карих зениц. — А?... — Дазай, кажется, и вовсе не слушал, полностью отдаваясь ощущениям: в шортах становилось совсем туго. Хотелось сгореть в медном пламени и потеряться в бурых лесах. Сгореть и потеряться. — Сгореть, — невпопад добавляет Осаму, проводя подушечками по забавно свисающей с оголённого плеча рыжей пряди, почти мгновенно переводя взгляд на недоумевающий, чужой, — и потеряться. Ох. — Прошу простить, что не отнёсся к своей речи со всей ответственностью, меня отвлекла ваша откровенность, — а вот к собственной роли Чуя, кажется, отнёсся со всей серьёзностью, ведь вынес на себе грозный взгляд карих глаз почти без смешка, так, разве что с ухмылочкой. Изящные руки всё же хватаются пальцами за резинку чужих шорт, спуская их до половины бёдер, слыша чужое болезненное шиканье от того, как неприятно всё та же резинка прошлась по эрекции, только после этого снимая их с худощавых ног полностью. Дома тихо: тишь да гладь. Темно и приятно. Кровать не большая и не маленькая — средняя, в общем, но двоих парней вмещает просто идеально — как влитая. — И вновь прошу у вас прощенья, о, мой взгляд покрова снов, — Чуя елозит собственными руками по чужим бёдрам, чувствуя то оголённую кожу, то материал нижнего белья, — себя, кажись, не освобожу я, в сердцах теряя раскалённый лёд, — Чуя рывком стягивает чужие боксёры, а Дазай даже не успел ахнуть, лишь схватиться ладонями за простынь чуть сильнее, чем до этого. — Ох, и что же за напасть неумолима, не знать мне ваше имя! Как дурно, как бескультурно! — Чуя гадко улыбается, смотря в растерянный взгляд партнёра, начиная сразу же ластиться: целует внутреннюю часть ладони, совсем легонько проходясь кончиком языка по фалангам пальцев, позже поцелуями опускаясь к предплечьям, не пропуская даже марлевые повязки, извини, мол. Ох и Чуя, ох и гад! Дазай не знает, что и сказать, бормоча короткое «заткнись», а после на полтона выше продолжая: — Осаму, будем знакомы, — парень саркастично ухмыляется слегка искажённой ухмылкой, будто и не ухмылка это была — так, ради приличия. — Так уж и быть, пить за знакомство не будем, — улыбка не опускалась с лица Чуи, пока он стучал прикроватной тумбой, оставив лежащего подле него Дазая без внимания вовсе на несколько мгновений, не более! — Распили уже, да не за знакомство, да не за нас. А жаль. А жаль.

***

Осаму податливый, когда пьян: то ли алкоголь его так смягчает, то ли просто границы дозволенного заметно расширяются — роли большой не играет, когда Дазай так хорошо в спине прогибается. В воздухе плывёт вовсе не резкий аромат ванили. Откуда только — непонятно. Осаму жмурится, смешно морща нос, когда ощущает холодок, что прошёлся по его спине от холодного лубриканта, которым перемазали чуть бы не его всего. Преувеличивает, конечно, но по ощущениям вовсе нет. Чуя аккуратен и изящен собой: медленный, когда нужно, и быстрый, когда ну очень-очень нужно. Дазай вздрагивает в ногах и неосознанно устремляет их ввысь, сгибая в коленях, когда второй парень давит холодным от лубриканта указательным пальцем прямо в кольцо мышц. Дазай зашипел, скалясь, после отворачивая голову, стараясь не смотреть на новоиспечённого знакомого: знал же, что сострит. Ой сострит. Посмотрел-таки. Глазком всего, пробежался взглядом по поднимающе-опускающемуся кадыку на шее, по озорному взгляду и гадкой ухмылке. Ну нет. Ну не-ет... — Ты что-то там говорил про выкрики и имя. Да ну нет. — Это было для разбавления атмосферы, — Осаму стиснул зубы, чувствуя, как чужие пальцы входят глубже, со временем ускоряясь. — Ах, правда? — Чуя вытер лоб тылом свободной ладони от выступившей испарины. — Я-то думал, ты просто стесняешься. Осаму прорычал сквозь зубы злое «закрой свой рот», прикрывая лицо ладонями. — Это не моё имя, — весело пропел Чуя, резко вводя пальцы до последней фаланги, разглядывая, как изящный впалый живот напрягается, а из уст Осаму прозвучал высокий грудной стон, — а вот это очень на него похоже. Попробуй ещё раз. Чуя откровенно измывался и делал это не абы как, явно раздражая Дазая. Раздражая и возбуждая одновременно. Сильно. Очень. Стройное, крепкое тело, островатые формы бёдер, упругая кожа. Он очень красив и хорош собой. Осаму тает, тает в наслаждении от вида и ощущений от него же внутри. Чуя касается чужих кончиков волос, налипших к лицу из-за пота, аккуратно заводя их за уши. Осаму в очередной раз вздыхает, набирая в лёгкие побольше воздуха — выдыхает весь через несколько секунд от очередного своего стона. Пальцы на ногах тотчас поджимаются, когда внутри чувствуется третий палец. Чуя предусмотрительный и аккуратный со своими партнёрами, сама доброта, мать Тереза или кто там ещё. Свет луны, что пробирался сквозь пластмассовые окна, проливал свою лазурь по всей комнате, заставляя будто окунуться в море от синевы пространства. Задохнуться. Утопиться. Чуя хрипло выдыхает, прочищая горло, и полностью вынимает пальцы, глубоко вдавив их перед этим, якобы напоследок, но на самом деле чтобы оглядеть и без того красное лицо. Забавно, что даже в такой темени были заметны заалевшие скулы. — Мне нравится, что вы больны не мной, мне нравится, что я больна не вами, — тихо шепчет парень на ухо Осаму, горячо проводя языком по мочке, а впоследствии и вовсе больно кусая за неё. Дазай замирает, чувствуя себя полностью вжатым в кровать, будто загнанный в клетку зверь. Голени неумышленно падают на чужую линию талии, после и вовсе скрещиваются на крепкой спине. Волна странных, абсолютно непривычных ощущений проходится по всему телу Дазая, и тот не может не желать большего, чувствуя, как собственные ноги начали вздрагивать. В один момент он просто решается полностью отдаться ощущениям, почти цепляясь за шею нового спутника, но, резко опомнившись, останавливает собственные руки на полпути. — Стой, — парень, тяжело вздыхая, приподнялся на локтях, всецело осматривая партнёра и очень стараясь не смотреть вниз. Сердце бешено бьётся о грудную клетку. Ну почему, почему у него такие кофейные глазки-пуговки, соблазнительная улыбка и пунцовые, вытягивающиеся в полном непонимании губы? Россыпью еле заметных, но контрастных, иногда бледных эфелид можно было рисовать звёздное небо, вырисовывать на них самые яркие созвездия, — презервативы... — О господи, — второй заметно расслабился в теле, прикрывая глаза ладонью, — Осаму, солнце, я не настолько мудак, чтобы трахнуть тебя без резинки, расслабься. Странное прозвище это «солнце». Сам-то не густо многим от него отличается, но смеет присваивать его другим людям. Проучить бы его, да рука поднимается только чтобы схватить указательным пальцем за мешающий взгляду чокер на чужой шее, притянув Чую за него. Целоваться всегда приятно, это всегда тепло и мокро. Даже вязко. Приятно Чуя не отводит глаз. Да, целоваться с открытыми глазами — то ещё дерьмо на постном масле и вообще считается чем-то некультурным, но какая к чёрту культура, когда он почти трахает незнакомого парня, которого встретил глазами в баре? Да никакой. Они как беспризорная шпана, зажимающаяся по углам Богом забытых районов. Он не тратит времени, обнимая Осаму за лопатки руками, сам же Дазай ещё больше свёл ноги на чужой спине, абсолютно убирая ещё имеющееся до того расстояние между их телами. Осаму стонет сквозь поцелуй, что так необычно проходится вибрациями по губам Чуи и идёт дальше по телу. Разливается желанным, окутавшим расслаблением. Осаму таки обнимает второго за шею, ощущая, как внутри всё полыхает, режет горячим пламенем. Чуя входит медленно, улавливая каждую эмоцию на чужом лице, вслушиваясь в каждый изданный звук. Он, быть может, и хотел бы сделать всё резче и быстрее, но забота о партнёре всегда стоит и стояла превыше его желаний. Он может и перетерпеть, а вот Осаму боль — вряд ли. Дазай мотает головой, отстраняясь от поцелуя и вжимаясь макушкой в мягкую постель. Спина выгибается в непристойных позах, а ноги удобно были устроены на плечах Чуи. Он сам поднял их, понимая, что долго в полусогнутом состоянии не продержится. Потому, выпрямившись, парень первым делом ухватился руками за угловатую и до того худую, как и её обладатель сам в целом, талию Дазая, проезжаясь по мягкой коже подушечками пальцев. Осаму чувствовал, как узелок из накативших чувств завязался у него где-то в районе живота и немедля спускался ниже-ниже-ниже. С уст срывались странные, иногда даже абсурдные фразы или вовсе громкие стоны, переходящие в больше присущий девушкам писк; волосы растрепались, став походить на ужасное непонятно что, но мало того, что Дазая это мало волновало, так он ещё и хватался за них изредка, стараясь собрать мысли в кучу и не теряться средь немереного количества чувств и ощущений. О господи. О господи. О господи. Чуя входит до конца, ощущая, как Осаму под ним мечется, не зная, куда себя деть; он улыбается, поднимая лицо к потолку и немного смещая ладони с чужой талии на бёдра. — Эй, расслабься, — Чуя подмечает напряжённость в теле Дазая, сам замирая на несколько секунд. — Чуя, Чуя, Чуя, — громко зовёт второй, еле успевая глотать разгорячённый воздух, но в попытках выровнять голос после говорит уже более спокойно, скорее, даже шепчет: «Продолжай». На другое сил не хватает или выдержки. В висок бьёт собственное сердцебиение. Отдаётся в горле, по всему телу, даже в кончиках пальцев и голове. Осаму мычит, выгибаясь в спине и принимая возобновившиеся медленные толчки, начиная уже самостоятельно, хоть и неосознанно, елозить бёдрами им навстречу. Хочется быстрее. Быстрее. Господи, как хорошо, что в такой темноте не видно красноты лица. Не видно же? Дазай надеется, что нет. Чуя достаточно опытен на первый взгляд, движения размеренны и бережны, будто он сжимает в руках кусок драгоценного агата, а не вжимает в постель такого же драгоценного, но юношу. Как же хорошо. Просто прекрасно. Мозг невольно отключается в преддверии оргазма, буквально вынуждая извлекать из себя всякий бред. Ну а что? Разве Дазаю нельзя? Можно. Конечно можно. Сегодня можно всё. Осаму хмурится, чувствуя, как его приподняли за бёдра, видимо, значительная разница в росте дала о себе знать. Что более интересно: Чуе не доставило абсолютно никаких усилий держать Дазая на весу, хоть и двумя руками. Толчки становились быстрее. Зачинщику стало невтерпёж, как мило. В голове каша. Тело Дазая полностью облапано и горит, полыхает от не менее горячих рук. Стоны Осаму и вздохи Чуи перебивались разве что скрипом кровати и её ударами ходящей спинкой о стену. Перебудят всех соседей, ей-Богу. Ой перебудят. Мысли о каком-либо стеснении отошли на второй план и, скорее, ощущались уже чем-то запредельно далёким, нежели возможность звать своего партнёра «на одну ночь» по имени, словно они давно помолвлены и ждут свадьбы. Аж противно от себя становится, такого правильного и до боли под рёбрами тошнотворного. Фу, фу, фу. Но... Только бы Чуя не останавливался. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Осаму пытался ухватиться хоть за что-нибудь, ведь длинные руки было просто некуда деть, отчего они бесполезно слонялись то по собственному телу, держась за дрожащие и до чего же длинные ноги, дабы развести их ещё больше, ну, или хватались за руки Чуи, что ж ещё оставалось делать? Последний, кстати, уловил это напряжение из-за незнания, куда деть конечности, отчего с хитрым прищуром ухватился за перемотанные, ну, или уже не очень, кисти рук по обе стороны, роняя этим тело Осаму на постель. Дазай в очередной раз выгнулся в спине, что-то громкое и нечленораздельное прошипел, по ощущениям и вовсе переломав себе все позвонки, но спустя ещё несколько секунд и столько же глубоких толчков медленно оседая на кровати, словно вспушенное одеяло. Ногти оставили на чужой руке несильные царапины, а с живота и прямо на постель постепенно стала стекать сперма, но на это мало кто вообще обращал внимание, говоря честно. Чуя негромко выругался себе под нос, оперевшись ладонью о всё это время ходящую ходуном спинку кровати и с не присущей себе резкостью вновь входя до упора. Чуя тяжело дышит. У Осаму это дыхание напрочь сбито. По телу стекали тонкие дорожки пота, волосы вовсе прилипли к открытой коже, а руки не имеют возможности даже просто дрожать. С минуты две в комнате воцарилась полная идиллия и благодать, разрушающаяся разве что чужими вздохами-выдохами, но смириться было можно. Соседи, быть может, уже даже отложили телефоны с набранной на них полицией. Чуя наконец удосужился выйти из Осаму, снимая с обмяклого члена презерватив и выкидывая его куда-то в другую часть комнаты, честно, он даже не смотрел. Сейчас его это не то что мало интересовало, а не интересовало вовсе. Хотелось в душ, но сил хватило лишь на то, чтобы упасть животом подле рядом лежащего, после повернув голову в его сторону и наблюдая какое-то время, как он хило пытался убрать с себя собственное семя несколькими салфетками, которые наверняка нашлись на прикроватном комоде. Осаму тяжело вздыхает, понимая, что полностью ему оттереться светит разве что в ду́ше, но до него ещё дойти нужно, чего не можется. Потому бросает последнюю использованную салфетку на пол и забирается под одеяло, холодно как-то стало без одежды, да и ветерок по квартире нехороший гуляет. Оба молчат, но оба довольны. И слава Богу. — Можешь остаться на ночь. Ну, почти. — Это моя квартира, Осаму. Лежащий рядом явно ухмыльнулся, хмыкнул и пожал плечами, мол, ну, ничего страшного! — Ну, значит я останусь.