Дорвался

Так выходит, что Коннору ни разу не удаётся увидеть Хэнка раздетым. Несмотря на демонстративное пренебрежение приличиями, лейтенант весьма консервативен в одежде. Даже летом, в жару, он носит рубашки с дикими расцветками, но длинными рукавами — в отличие от детектива Рида, который с наступлением июля надевает исключительно футболки, которые меньше ему на размер (Хэнк зовёт его «полиция Майами»). Возможно, это не так уж плохо — если учесть, что в единственный день (95 градусов по Фаренгейту), когда лейтенант Андерсон пришёл на работу в гавайской рубашке, явно не соответствующей дресс-коду, процессор Коннора смог уделить работе только 55% своей мощности. Остальные 45% были автоматически отданы анализу текстуры кожи и волосяного покрова рук лейтенанта — анализу, к которому Коннор возвращался раз от разу, хотя все выводы уже были сделаны, а необходимая информация классифицирована. В категорию «требуется разъяснение» отправилась полустёртая татуировка на тыльной стороне руки лейтенанта и небольшой шрам на предплечье. — Кон, ты чего уставился? Я измазался в чём-то, что ли? — Э, — сказал он. — Нет. Извините. — У тебя лампочка горит жёлтым. Всё в порядке, сынок? Сынок. Вот так вот. — Всё в порядке, — машинным тоном уверил Коннор. У него могло быть больше шансов, если бы после революции он остался у лейтенанта, когда тот предлагал. Но тогда Коннор чего-то испугался (вполне возможно, что именно такой своей реакции)… А после Хэнк об этом разговор и не заводил. Единственный раз, когда Коннор видел лейтенанта относительно раздетым — в тот вечер, когда пришёл к нему с делом об убийстве в клубе «Эдем». Хэнк явно никого не ждал и напивался в одиночестве, одетый только в семейные трусы и футболку. Коннор хранил все воспоминания — и о том, как под ледяным душем влажная футболка липла к мощным плечам Хэнка, и... Стоп. Лейтенанту вряд ли понравилось бы, что ты вспоминаешь его таким. Беззащитным, полураздетым. Ведь если он не позволяет себе обнажаться на публике, значит, на это есть причина. И вряд ли ему понравились бы твои мысли. Сам бы ты как реагировал, узнав, что в своё рабочее время Хэнк представляет тебя без скина? А вот это плохая мысль. Совсем ненужная. В особенности потому, что её оказалось очень легко визуализировать. Выходит, что Коннор — девиант в до-андроидском смысле этого слова. Говоря проще — извращенец. Пластиковый извращенец, как сказал бы детектив Рид. На сей раз Коннор с ним согласен. Только извращенец может так зачарованно следить за каплей пота, медленно текущей по виску напарника. Только извращенец (и андроид, забывший о правилах робототехники) может отвлечься на эту каплю, на лёгкое биение тонкой жилки на виске, так, что пропустит, о чём в это время лейтенант говорит по телефону. Это всё его, Коннора, вина. Если б только он был повнимательнее. Если бы был понастойчивее. Если бы не отпустил Хэнка одного, когда тот объявил, что нужно встретиться с осведомителем — и нет, Коннора он не возьмёт, этот парень андроидов пугается. Если бы да кабы. Очень человеческое выражение. Лучше бы Коннор остался машиной. Хэнк должен был вернуться в участок в шестнадцать ноль ноль. Учитывая человеческие понятия о времени, Коннор ждёт до шестнадцати пятнадцати, чтобы позвонить — и оказывается, что телефон выключен. Впрочем, отследить его местонахождение Коннору это не мешает. Он думает, что геолокализация покажет ему бар «У Джимми» или ещё какое-нибудь злачное заведение, где Хэнк мог засесть и в упор не отвечать на звонки — такое уже случалось. Но оказывается, что телефон просто выбросили в урну в квартале Кор-сити, где Хэнку делать было совершенно нечего — с осведомителем он встречался в китайском ресторанчике недалеко от участка. Коннор успевает к урне вовремя: какой-то бомж как раз заинтересовался рабочей «трубой», так кстати оказавшейся в мусорке. Коннор не паникует. Андроидам не свойственно паниковать. Вдобавок мусорка — это хороший знак. Профессионалы сбросили бы телефон на дно Детройт-ривер. «Уровень стресса — 51%», — выскакивает предупреждение. Коннор моргает, закрывая его. Не до этого сейчас. Он звонит Фаулеру. — Возвращайся в участок, — велит тот, — мы... — Прежде всего надо найти осведомителя, — сообщает Коннор. Фаулер, кажется, начинает ругаться, но он уже не слушает Осведомителя — пуэрториканца по имени Рико Мартинес — дома не оказывается. Его подружка, медленно, как во сне, выговаривая слова, объясняет, что с утра он так и не приходил. — Может, и не придёт, — говорит она, затуманенными глазами глядя на Коннора. — Почему? — Долги у него... — Кто-нибудь приходил за долгами? — Аг-га... Приходили... — Вы можете их описать? Девушка пожимает плечами: — Один был такой большой… злой, прям как вы, — она хихикнула. Большего Коннор от неё не добился — да и не ожидал при такой степени наркотического опьянения. Коннор топчется в прихожей, просит разрешения сходить в туалет, чтобы просканировать квартиру, — но ничего не обнаруживает, кроме следов наркотических препаратов и остатков старой рвоты. Хэнк сюда не заходил. Полицейскому андроиду анализировать нечего. Слава Ра9, Коннор достаточно поработал с полицейским-человеком. Сначала он всё-таки докладывает Фаулеру и требует прислать кого-то из офицеров на квартиру Мартинеса. — Коннор, тебе вообще нельзя заниматься этим делом, ты же в курсе… — Так точно, — говорит Коннор и отключается. — Мартинес? — переспрашивает Педро Аабдар, лениво опираясь на стойку «Чикен фид», на которой сканер Коннора уже зафиксировал 34 вида бактерий. — Знаю, но у меня он почти не играл. Посмотри в букмекерском киоске на Маккинли-стрит. Там люди посерьёзнее. — Посмотрю, — обещает Коннор и спрашивает: — Как по-вашему, кто мог желать вреда лейтенанту? Аабдар задумывается: — Да пол-Детройта. Хозяин полулегальной букмекерской конторы на Маккинли-стрит (Джерри Райт, 41 год, дважды привлекался за противозаконные денежные махинации) Мартинеса знает. Тот был должен ему крупную сумму денег, которую совершенно неожиданно отдал буквально пару часов назад. Однако на вопрос, кто именно так помог Мартинесу, букмекер отнекивается — мол, ему-то откуда знать, деньги занесли — и ладно. Коннор сгребает его за шиворот и поднимает над видавшим виды исцарапанным столом. — Хотел предупредить, — говорит он самым спокойным голосом, — в последнее время участились нападения андроидов на людей. Полиция ничего не может с этим сделать, поскольку законы относительно новой расы пока только принимаются. Представляете, как обидно — вам, скажем, отрывают голову, а ваша жена только и может, что написать жалобу в «Киберлайф»? — Длинный Джо, — хрипит букмекер, когда Коннор наконец отпускает его воротник. — Мартинес в последнее время якшался с Длинным Джо, и это всё, что я знаю... Коннор вежливо благодарит его от имени ДПД и выходит, на ходу подключаясь к общей базе данных полиции. Длинный Джо, паспортное имя Джозеф Закен, 42 года, из них 10 — в федеральной тюрьме за распространение наркотиков, вышел досрочно шесть месяцев назад, если верить офицеру по УДО — отмечался исправно. Джозеф Закен. Толкач, работавший на Биби Рамиреса, бонзу, надолго загремевшего за решётку после успешной операции под прикрытием. Операции, которую возглавлял самый молодой лейтенант Детройта Хэнк Андерсон... По адресу, где Закен якобы живёт после выхода из тюрьмы, никого не оказывается. Офицер по УДО моргает на Коннора знакомо покрасневшими глазами. Уровень алкоголя в его крови достигает 0,57 промилле. Как оказалось, за последнюю неделю он Закена не видел — да и в предыдущих своих записях был не слишком уверен. «Уровень стресса — 54%». Коннор отгоняет уведомление, а вместе с ним — желание применить физическое насилие к офицеру по УДО. Но не убирает таймер, показывающий, что с момента исчезновения лейтенанта Андерсона прошло два часа сорок четыре минуты. Сорок пять. — Федеральный розыск, Коннор? Ты уверен, что Хэнк не заседает где-нибудь в баре? — Я... «Уровень стресса — 59%». — Вы настолько не цените вашего лейтенанта, капитан Фаулер? — Хорошо. Господи, хорошо. Я свяжусь с розыскным отделом. Но... Коннор обрывает связь. Он не особо доверяет розыскному отделу. У Мартинеса достало ума затаиться, но вот на то, чтоб выключить телефон — уже не хватило, так что минут через пятнадцать Коннор вытаскивает его из постели в домашнем борделе низкого пошиба. Девицы визжат, разбегаются. Сам Мартинес тоже визжит не хуже, когда Коннор пришпиливает его к стенке. — Ничего не знаю! — воет он. — Не знаю! Коннор просто смотрит на него, не переставая сжимать горло. Даже не угрожает, просто стискивает хватку всё сильнее. — Это Джо, — в конце концов сипит тот. — Длинный Джо! Отпусти! Он кулём падает к ногам Коннора, лицо у него покрыто биологическими жидкостями — слезами, соплями и слюной. — Всё Длинный Джо! Он бы меня... Он сказал, что убьёт, он меня на счётчик поставил, я не виноват... — Где, — машинным голосом спрашивает Коннор. Из нечленораздельного речевого потока удаётся выделить главное: Длинный Джо затаил на лейтенанта Андерсона обиду оттого, что после ареста Биби все решили, будто сдал его Джо, — и после выхода из тюрьмы тому приходилось жить с оглядкой. Потому-то он и надавил на Мартинеса, решив, что сможет наконец отыграться. У Джо и его дружков есть место, где они любят собираться — и куда как-то отвели Мартинеса, чтобы покрепче запугать. Коннор разворачивает виртуальную карту: по адресу — заброшенное здание в Кор-сити. Он оставляет Мартинеса на полу и, добираясь до места, без конца просчитывает вероятность, что Хэнк до сих пор жив. Объективно она достаточно велика — но Коннору этого недостаточно. Только прибыв по адресу, он соображает, что нужно отзвониться начальству. — Коннор, — говорит начальство. — У меня только один приказ: не убивай. Андроиду не требуется такого приказывать. Андроиду убивать запрещено. — Я высылаю по адресу Рида и Миллера, хотя понимаю, что ты не станешь их дожидаться. Но пообещай мне не убивать. Что бы ты там ни нашёл. — Я... обещаю. «Уровень стресса — 71%». Здание нависает над ним в серых детройтских сумерках. Все фонари тут давно разбиты, как и стекла в окнах — кроме нескольких чудом уцелевших. У главного входа курят несколько человек сомнительного вида, так что Коннор пробирается мимо них к чёрной лестнице. Дверь тут забаррикадирована прогнившими досками и ящиками, и у Коннора уходит несколько минут на то, чтобы их разобрать. Всё не зря. Едва он проникает внутрь здания — полусгнивший пол, граффити на стенах, зияющий пролом вместо лифта, — как до него доносятся звуки ударов, а вслед за ними отборная ругань. Очень знакомая ругань. Уровень стресса падает на двадцать единиц, что сопровождается странной реакцией — Коннор на секунду теряет контроль над единицами А-243 и А-243 (b). Говоря человеческим языком, у него слабеют колени, и он вынужден прислониться к заляпанной граффити стене. А потом он поднимается — не тратит время, чтобы найти лестницу, просто взбирается по покалеченной шахте лифта на шестой этаж, откуда и доносятся звуки. Если верить плану здания, который он скачал из городских архивов, когда-то здесь была терраса. Архитектору хотелось, чтобы жители дома могли по вечерам собираться вместе и смотреть на город... вряд ли он думал, что эта терраса станет служить укрытием для местечковых бонз. Сенсоры Коннора улавливают шесть тепловых сигнатур. Одна из них — лейтенант Андерсон, остальные, очевидно, — Длинный Джо и его дружки. Коннор подбирается ближе. Приказ Фаулера — не убивать — остаётся на периферии, но, когда Коннор видит Хэнка, привязанного к стулу, — видит, как мотается его голова от ударов, — он едва не отправляет приказ в «корзину». Он прокручивает в голове преконструкцию за какие-то полсекунды и выскакивает из своего убежища. — Полиция Детройта, бросай оружие! (Начальство не сможет сказать, будто он никого не предупредил). На несколько минут он превращается в машину. Машине легче обезвредить бандитов, не убивая. Машина ещё помнит главное правило робототехники, которое самому Коннору до боли хочется нарушить. Хочется ещё сильнее, когда он обрушивает на землю последнего из нападающих (потеря сознания, возможное сотрясение мозга), фиксирует его с помощью найденного здесь же скотча и наконец подходит к Хэнку. — Коннор, — хрипит Хэнк. Он сидит на стуле полуобнажённый, руки связаны за спинкой, и без всякого анализа понятно, что такое их положение болезненно. Рубашка лейтенанта порвана и отброшена в угол. Зря они; Хэнк любил эту рубашку. — Как ты... Господи Иисусе. — Всё закончилось, лейтенант, — говорит Коннор, — всё... Он делает ещё шаг к Хэнку, и внезапно у него отказывает голосовой модуль. И возникает общий конфликт систем. Его лейтенант нуждается в медицинской помощи — при поверхностном визуальном осмотре обнаруживаются резаные раны, кровоподтёки и следы ожогов. Слава Ра9, сломаны только нос и одно ребро, но все же лейтенант сильно пострадал. И однако, вместо того, чтобы немедленно вызывать «скорую», Коннор, застыв на месте, разглядывает, лихорадочно записывает в память то, чего прежде не видел: мощные голые плечи, одно — с полустёршейся татуировкой, завитки коротких полуседых волос, покрывающие грудь и живот — от ключиц и ниже, пропадая под ремнём форменных брюк, аккуратные светлые соски, и под одним из них — кругляшок ожога от сигареты... Коннору хочется убить того, кто оставил этот след. Коннору хочется приникнуть к нему губами и языком, исследуя, зализывая боль. Коннор должен вызвать подмогу. Последний раз такой конфликт в программах у него случался, когда он стоял с оружием напротив Маркуса, окружённый алой стеной. Но тогда настоящий Коннор обрушил эту стену силой воли — а сейчас он-настоящий боится себя самого. Аварийная система оповещения самостоятельно отправляет Фаулеру подтверждённые координаты и просьбу о медпомощи. Но всё это на периферии, всё это Коннора сейчас не касается. Он, застыв, разглядывает Хэнка — полуголого, обездвиженного. Беспомощного, подсказывает Коннору расширенный словарь. Хэнк смотрит на него снизу вверх. Смотрит не как на надоевшего робота, на неоперившегося напарника, а как на избавителя. Это длится всего пару секунд — облегчение, полная беззащитность во взгляде, — но Коннору хватает. Коннор всё записал. Он... Он опускается на колени рядом с лейтенантом и касается губами кровоточащей ссадины у верхнего ребра. Сколько раз он пробовал на вкус чужую кровь — и человеческую, и андроидскую, — и всегда это было рутинной процедурой. Обычным анализом. И сейчас первым он воспринимает поток информации — и обнаруживает, что лейтенанту, очевидно, вкололи дозу «красного льда», чтобы с ним было легче справиться. Но при этом — всё по-другому, это кровь Хэнка, и, осторожно слизывая её с раны, проходясь языком по краям повреждённого эпидермиса, Коннор чувствует всё так остро, будто в буквальном смысле проник Хэнку под кожу. Это интимнее, чем любой коннект, и Коннор не сразу замечает, что с его губ и пальцев тоже стёк скин. Он осторожно дотрагивается до кровоподтёка рядом — Хэнк рвано выдыхает, и Коннор тут же отдёргивает руку — он не хочет причинять боли своему лейтенанту, он только... Слизывает каплю пота, сбежавшую по подмышке вниз, замирает от наплыва данных, почти забывает, зачем он здесь. — Коннор! Аудиосенсоры реагируют не сразу. — Коннор! Он отрывается от своего «исследования» и видит кривую ухмылку лейтенанта. Ухмыляться наверняка болезненно, губы у него разбиты... — Хуже Сумо, честное слово. Может, развяжешь меня всё-таки? Он говорит чуть заторможенно, — знай его Коннор хуже, и не заметил бы. Зрачки чуть расширены, реакции замедлены — наркотик ещё не выветрился из организма. — Я... сейчас, — голосовой модуль опять барахлит. Коннор вскакивает, обходит стул, одним движением разрывает пластиковую стяжку. — Ох-х, твою ж мать, — Хэнк морщится, и Коннор почти автоматически начинает осторожно растирать его предплечья, стараясь не задевать раны и ссадины. На бледной, липкой от пота коже — следы чужих, грубых прикосновений, которые человеку будут не видны, но Коннору хочется немедленно убрать их, стереть, перекрыть своими — впервые в жизни он жалеет, что у андроидов нет отпечатков пальцев. Его лейтенант сидит молча, только кряхтит тихонько. Тишина и полутьма смыкаются вокруг них, отгораживают от реальности, и Коннор испытывает странное, преступное желание: вот бы они так и остались тут вдвоём на неопределённое время. Вот бы. На запястьях у Хэнка уродливые багровые полосы. Коннор опять не выдерживает: берёт его руку и принимается вылизывать след от наручников, тщательно удаляя крошечные частички пластика. Язык касается жёстких волосков на руке, исследует их текстуру, возвращается к повреждённой, воспалённой коже. Какая-то периферийная, совсем не важная сейчас программа велит Коннору остановиться, но он не может. Лейтенант издаёт неясный звук — но не пытается Коннора остановить, сидит на стуле неподвижно, будто всё ещё привязан. Коннор осторожно берёт его вторую руку, проводит языком по разбитым костяшкам — конечно, его лейтенант не сдался бы без хорошей драки... У Хэнка учащается дыхание; Коннор ловит губами ускорившийся пульс на истерзанном запястье и внезапно перестаёт контролировать собственный механизм. Деталь А-15 приходит в рабочее состояние без всякого приказа; с ней и раньше такое бывало в присутствии лейтенанта, но раньше Коннору удавалось вовремя отменить протокол, а сейчас все его приказы об отмене игнорируются. Но не это заставляет его остановиться — и не ворох ярко-алых предупреждений, которые он уже привычно отодвигает на периферию, — а тихий сдавленный стон. Коннор замирает: — Вам больно, лейтенант? — Нет... То есть больно, конечно, — он опять криво, страдальчески улыбается. Но в его глазах облегчение и противоестественная наркотическая расслабленность мешаются с чем-то ещё. С чем-то новым — Хэнк никогда прежде не смотрел так на Коннора. — Но дело не в этом. Кон, ты... Вот тогда Коннор и видит объёмный вспухший бугор у него между ног. Прообраз той самой детали А-15. Все процессорные мощности фокусируются на этой картине. Но всё-таки он понимает, что подошёл слишком близко к грани. — Хэнк, — он трещит статикой. — Можно? Пожалуйста... Таймер тоже сбился — ему кажется, что проходит несколько часов, прежде чем лейтенант кивает ему в ответ. Коннор снова падает на колени. Фиксирует очередной скачок сердцебиения, когда удивительно неловким для робота движением расстёгивает ремень на брюках. Задерживается, зализывая ещё одно пятнышко ожога на нежной коже живота прямо над ремнём. Хэнк с шумом вдыхает воздух: «Что ж ты творишь, мальчик»... А он и понятия не имеет. Осторожно расстёгивает брюки. Там, под зарослями тёмных волос — твёрдая, горячая, пульсирующая плоть, массивная, как сам Хэнк. Коннор слабо представляет себе, что делать дальше, — пока он хочет только высвободить её, пощупать чувствительными пальцами без скина, проанализировать. Он не сразу отдаёт себе отчёт, что собственной деталью А-15 трётся о Хэнково бедро. Лейтенант опять стонет — на сей раз откровенно и протяжно. Тёплая шершавая ладонь осторожно касается щеки Коннора — и он на секунду закрывает глаза, испугавшись системной перегрузки. И не фиксирует звук чужих шагов в заброшенном здании, пропускает ту секунду, когда за спиной открывается дверь. — Ну нихуя ж себе! — раздаётся голос детектива Рида, и только тогда Коннор отскакивает от лейтенанта. — А я сколько раз говорил, а мне не верили! Ну даёте, голубки! Я-то думал, тут смертоубийство, а у вас тут всё хорошо! Нет, понимает Коннор. Ничего хорошего. Теперь он видит, что тёмный вечерний воздух расцветили сине-красные отблески, слышит голос Миллера из рации. Появление детектива Рида действует как аварийная перезагрузка. Коннор стоит, загораживая Хэнка, который торопливо застёгивает брюки, и не может осознать, что только что произошло. Он только что сексуально домогался своего партнёра — израненного, в состоянии наркотического опьянения, совершенно не способного дать отпор. Если б только можно было это свалить на какой-нибудь вирус. На программный сбой. — Рад за вас, ребята, — говорит детектив Рид. Коннор ловит на себе его жёсткий взгляд и понимает: действительно рад. Не стоило думать, будто детектив забыл их драку в архиве. Он просто ждал случая отомстить — и вот дождался. — А уж внутренний департамент будет просто счастлив. Они у нас очень любят неуставные отношения. «Уровень стресса — 75%». Мало того, что он... практически изнасиловал Хэнка. Он вдобавок рискует сломать ему карьеру... — Это целиком и полностью моя… — начинает Коннор, но тут лейтенант говорит: — Завали, Рид. А то не ровен час я вспомню о твоём информаторе. Тот хмурится: — Каком ещё информаторе? — Которого ты по чистой случайности забыл зарегистрировать. То есть которую. Когда копы ходят по проституткам — это у нас тоже очень любят. — С чего ты, — Рид краснеет. — Надеюсь, ты ей хоть не платил? Серьёзно, завали. Перед крысьей бригадой все равны, сам знаешь. Рид выплёвывает ругательство и, когда в рации раздаётся голос Миллера, сухо велит ему тащить свою задницу на террасу. Наклоняется над одним из бандитов и застёгивает на нём наручники, не позаботившись оторвать скотч. — Коннор! Системный сбой. — Коннор! Прекращай мне светить красным! Хэнк наконец поднимается со стула — ему очевидно больно, и это выводит Коннора из ступора. Он кидается помочь лейтенанту и, уже поддержав его, думает, что утратил всякое право к нему прикасаться. — Вам надо в больницу. — Да вот, идите поиграйте в доктора, — уже беспомощно бурчит детектив Рид. — А мы тут за вами приберём, не благодарите. Он оглядывает их ещё раз со смесью удивления и презрения и выплёвывает: — Господи, я даже не знаю, кто из вас двоих больший извращенец. Зато Коннор знает точно. Пока Хэнка латают, Коннор успевает отправить отчёт Фаулеру, а потом стоит у больничного окна безмолвно, как в свою бытность машиной, и строит преконструкции — что же теперь будет. Он почти жалеет, что нет больше «Киберлайф», — прежде его отвезли бы на фабрику, разобрали и устранили дефект. А сейчас... Уровень стресса ползёт вверх. Если он разобьёт себе голову о больничную стену, это станет травматичным зрелищем для пациентов. Вдобавок Хэнк вряд ли останется в больнице на ночь и точно не захочет брать автоматическое такси… После этого лейтенант наверняка не захочет его видеть. Но, хотя Коннором овладевает острый, совершенно человеческий стыд, когда он вспоминает о том, что творил в том заброшенном здании, какая-то подленькая подпрограмма шепчет ему, что хотя бы это у него будет. Он всё запомнил, всё записал — хотя бы этого у него теперь не отнимешь. В конце концов бурчащий Хэнк в бинтах и пластыре вываливается в холл, совершенно ожидаемо отвечая идущей по пятам медсестре, что ни на какую госпитализацию он не согласен. — Хуезация, — бурчит он, оказавшись рядом с Коннором. — Отвезёшь меня домой? — Да, лейтенант. Он рад, что Хэнку оказали помощь, вправили нос и, очевидно, дали обезболивающее, если верить незаметно проведённому сканированию. Но всё та же подлая и голодная подпрограмма немного жалеет о том, что лейтенант снова выглядит… запакованным. Закрытым. В машине они сперва молчат, но Хэнк то и дело бросает взгляды на его диод и в конце концов говорит: — Если насчёт Рида загоняешься, то забудь. Он, конечно, мудак, но не такой, чтоб идти стучать «крысам». Он просто пытался тебя достать. — Я, — пытается Коннор. — Ты меня спас, — пристыжённо говорит Хэнк. — А я... старею, видишь. Раньше я бы не дал им застать себя врасплох. Этот Длинный Джо — обычная шестёрка, хоть и корчит из себя «Крестного отца». Если б не ты, Кон... — Я же, — пытается он ещё раз. — Ну опять светофор врубил. — Я хотел попросить у вас прощения за крайне неуместные действия сексуального характера, — наконец выдаёт Коннор. — Если вы желаете подать на меня в суд, я... — Кон, — лейтенант морщится, машет на него рукой в бинтах. — Заткнись, а. Дай хоть до дома доехать... Он послушно замолкает. Хэнк то ли дремлет, то ли притворяется всю оставшуюся дорогу. Дальше за Коннора действует безымянный, но эффективный РК-800. Он безупречно паркуется, выпускает Сумо на задний двор, прежде чем завести в дом лейтенанта и аккуратно устроить его на кушетке. РК-800 ставит на журнальный столик стакан воды, заказывает здоровую еду и распределяет лекарства в таблетнице. — Перестань вертеться и сядь, — не выдерживает лейтенант. — И объясни мне уже, с чего у тебя резьбу сорвало. Вот этого РК-800 сделать не может при всей своей эффективности. Коннор выдаёт импульсивное, человеческое: — Я испугался. (« Что бы ты там ни обнаружил »). — Я не был уверен в удачном исходе операции. — Ну Кон... Говорю, этот Джо — много шуму из ничего. Зря ты... — Я испугался, — упрямо повторяет Коннор, потому что только сейчас и сам начинает осознавать этот страх. — Ясно. На адреналине, значит. Не знал, что и на андроидов он действует. Ну, бывает. Ничего, не бери в голову. Хотя кинки у тебя, конечно... У лейтенанта снова возрастают показатели стресса. Хотя Коннор и визуально, по покрасневшим щекам и ушам, может определить, что ему неловко затрагивать эту тему. — Это же сексуальное насилие, лейтенант. Вы не могли в тот момент мне ответить. — Кон, ради Иисуса... Ничего же толком и не было. И потом, ты спросил разрешения — помнишь? — В таком состоянии вы не могли дать осознанного согласия, — тихо говорит Коннор. Хэнк хмурится — не от боли, понимает Коннор. От… досады? Стыда? — Если на то пошло, это я тебя должен был остановить, ты ведь… Ох, Иисусе. Тебе бы сначала про птичек и пчёлок, а не вот так. Но мне, видишь, слишком захорошело. Так что, можно сказать, с этим обломщиком Ридом нам повезло. — Вам было хорошо? Системный сбой. — А то ты не видел, — хмыкает лейтенант. — Ко мне так лет сто никто не прикасался, и я… ошалел малость. Не ожидал, что тебя так заводит кровь. Коннор должен бы испытывать облегчение, но во всей этой ситуации что-то не так. Вот что: его лейтенант говорит о случившемся, будто… дело в кинках (Коннору требуется несколько секунд, чтобы прояснить значение этого слова). Будто дело в адреналине — в каких-то… посторонних факторах. Но ведь это совершенно не так. — Так что, малец, не бери в голову, — неловко говорит Хэнк. — Давай договоримся, что у нас обоих был выброс адреналина — в смысле, у меня адреналина, а у тебя каких-нибудь там хитрых наноботов. И не будем больше этого поминать. Идёт? Он припечатывает предплечье Коннора ладонью, и если бы Коннор был хорошим партнёром, он бы улыбнулся в ответ на этот очевидно дружеский жест и ответил «Идёт». Если бы Коннор был хорошим роботом, он и не подумал бы накрыть эту руку своей. — Ох... Зря я это сделал, да? — сипло спрашивает Хэнк. — Зря, — шепчет Коннор. Будь он хорошим роботом, он уж точно не потянул бы его ладонь к губам, не стал бы касаться языком границы, где заканчивается бинт и начинается суховатая, исчерченная тонкими линиями кожа. Теперь она пахнет смесью медицинского спирта, обеззараживающих и обезболивающих средств, но это неважно. Хэнк не отнимает руку. Его голос звучит необычно слабо, неуверенно: — Коннор... Ты точно... — Очень точно. Очень давно. Кажется, у него сломался словарь. Поэтому Коннор, не зная, как по-другому уверить Хэнка, что дело не в адреналине, не в кинках, а исключительно в нём самом, осторожно и не очень умело целует его в разбитые губы. В звуке, который издаёт Хэнк, поровну боли, удивления и желания. — Может, — говорит он, слегка шепелявя, — тогда мы продолжим там, где нас прервали? Продолжить получится вряд ли — Хэнк ранен и устал, и, хотя повышенное сердцебиение — как сейчас понимает Коннор — свидетельствует о сексуальном возбуждении, есть вероятность, что через десять минут его лейтенант заснёт. Но, возможно, он позволит раздеть себя перед сном... От этой мысли деталь А-15 снова приходит в движение. — Ну ты только посмотри, — смущённо бормочет Хэнк. — Дорвался... Коннор, который занят высчитыванием пульса на шее своего лейтенанта, нечленораздельно, но утвердительно мычит. Дорвался.