What do you want?

      «Всё. Хватит. Заебало. Пора бы уже закончить этот цирк» — и всё-таки решается зайти в квартиру. Прислушивается к тишине, снимает обувь, неспешно проходит на кухню, бросает две связки ключей на стол. Чонгук сидит на своём излюбленном месте — на подоконнике, в носках и его худи, низ которого натянул на колени. Рукавами закрыл вечно мёрзнущие пальцы, а носом зарылся в ворот. За окном разливается рассвет, отражаясь в подсыхающих дорожках слёз на лице. Всхлипывает беззвучно, словно икает.       «И сколько же ревёт уже?» — досадует сам на себя. Приходится разыгрывать типичный сценарий ссоры: в глазах одно, на словах другое. — Нам надо… — Нет. Молчи, — дрожащим голосом. — Нам надо… — Не смей! — вскакивает с подоконника, снова весь в слезах, пытается ладонями закрыть рот.       Тэхён пробует мягко отстраниться, но не получается. Слишком настойчив в этот раз, а усиливать хватку на руках не хочется, ведь синяки на бледной коже появятся уже через пару часов. На теле Чонгука следы боли смотрятся неправильно. — ...побыть отдельно друг от друга, — всё же завершает фразу.       Чонгук замирает, сводит брови, кусает губы, силясь сдержаться, но безуспешно. Очередной всхлип, руки слабеют, жмётся котёнком, обессилено роняя голову на грудь. — Не надо нам. Не надо. — Не играй со мной, Гук. Прошу тебя. Просто хватит, — отпускает чужие руки, что становится фатальной ошибкой. В его футболку вцепляются намертво, лицо прячут в области ключиц. — Но я ничего не делаю… Ты отталкиваешь меня… Почему? — У тебя глаза на жопе? — Да блядство! — бьёт ладонями по груди и сразу хватается за одежду снова, только бы от него не успели отстраниться. — Купить тебе шоколадку и прокладки, что ли? Просто поговори со мной спокойно. Ну или наори на меня, выскажи свои претензии. Я не понимаю ничего. Прошу, Тэхён. Пожалуйста.       «Ты меня убиваешь, блять. Это просто невыносимо» — и поддаётся чужому желанию забраться на руки. Чонгук обнимает за шею, а ноги скрещивает на талии. Тэхён идёт в сторону спальни, ложится вместе с ним на кровать и слышит робкое откровение: — У тебя сложный характер. Словно вечный огонь. Вечно тусовки, вечно содранные костяшки пальцев, следы крови на одежде, запах сигарет, травки или алкоголя. Я к этому привык. Научился не бояться тебя, потому что знаю, что ты меня никогда не ударишь. Только вот это, — расцепив руки, осторожно касается заклеенных пальцев на своей талии, — больше, чем просто агрессия. Это безуспешные попытки заглушить боль. И я её причина, верно? — Да.       Чонгук закусывает губу. Больше не плачет, но смотрит своими оленьими глазами так, что дыхание спирает от концентрации вины в них. И что хуже, выбрать сложно. Всё равно хуёво, что от слёз его, что от такого взгляда. — Почему? Тот парень… Из-за него? — Отчасти. — Мы и раньше с тобой так лежали, но в последнее время кое-что изменилось. То волнуюсь рядом с тобой, то наоборот тону в спокойствии. Либо это реакция на близость с кем-то, либо конкретно на близость с тобой. Я просто хотел понять, что происходит, но никак не получалось, потому что мне не с чем сравнить. Юнхо проявил дружелюбие, а поскольку у меня плохо с распознаванием намерений других людей, то я не заметил подвоха. Я не намекал ни на что, просто не грубил. Согласился сделать доклад вместе у него дома. Там он поцеловал меня, но я ничего не почувствовал. На вечеринке я вспылил из-за твоей реакции, меня немного занесло. А возле универа… Там ситуация странная. Я подошёл извиниться за то, что ты его ударил, а Юнхо попросил в качестве извинения поцелуй. Просто чмок в щёку. Но повернулся, и получилось в губы. Потом он просто ушёл. Без всяких намёков на продолжение.       Вторую часть рассказа Тэхён слушает вполуха, улавливая лишь основное. У него дыхание перехватило ровно на предложении «То волнуюсь рядом с тобой, то наоборот тону в спокойствии». Отпустило не сразу. «Сокджин был прав, получается?» — Я думал, что если буду постепенно увеличивать между нами дистанцию, то будет не так больно разрывать наши отношения, как если просто резко и внезапно исчезнуть из твоей жизни. Я осознал свои чувства раньше тебя и не знал, что делать… — Чонгук подносит его руку к своим губам и целует повреждённые пальцы, одну заклеенную костяшку за другой. Ресницы мокрые, глаза покрасневшие, но всё такие же чарующие. — Ты слишком громко себя винишь сейчас. — Что с твоими руками? Кого ты так?              Невероятный, заплаканный, красивый, уставший немного, такой ранимый и такой открытый сейчас. Невыносимый. Настолько, что с ума можно сойти от желания поцеловать его. — Машину.              Поцелуи тянутся от кисти выше, собирая все тату на левой руке. Оттянув ворот футболки, целуют и там, потом ключицы и нежно — шею. Эта интимная ласка откровенно сводит с ума, а мир вокруг словно замирает, когда Чонгук тянется к нему. Робко, осторожно. Если не ответить, то разобьётся от отказа словно хрустальный, без возможности склеить осколки.       Тэхён переворачивает Чонгука на спину, тот крепче стискивает ноги вокруг его талии. Губами соприкоснуться не успели — это недоразумение нужно исправить. Первое касание лёгкое, пробное, чтобы не испугать. Только вот его не боятся ни капельки. Отвечают невпопад, вызывая улыбку умиления, забираются под футболку руками, стонут от языка во рту и вскидывают бёдра. Градус стремительно повышается, и за себя переживает уже Тэхён. — У меня в груди сейчас словно фейерверком ебашит, — отрывается от него Чонгук, загнанно дыша. — Так много всего… Так и должно же быть, да? — Да, — шёпотом. В штанах всё теснее, и приходится притормозить одного негодника, что жмётся лишь ближе. — Гук… — Сам об меня трёшься, — щёки красные, глаза блестят, и уже вовсе не от слёз, а рука ползёт к ширинке. — Кто ещё об кого трётся, — Тэхён задирает край худи вверх, намекая привстать, чтобы снять его. Очередной поцелуй приходится разорвать, но за ним следует ещё один, и ещё. — Пиздишь много, — и кусает за нижнюю губу игриво. Подначивает. Снова тянется к ремню, расстёгивает, брякая пряжкой. — Кто бы говорил, — усмехается, позволяя приспустить бельё. Снимает боксеры с Чонгука и замирает на пару секунд, наслаждаясь соблазнительной картиной под собой.       Чонгук плотно обхватывает оба члена в кольцо пальцев, двигает вверх-вниз на пробу и сладко постанывает даже от лёгких движений. Течёт сильно, а когда замечает это сам, то чуть ли не пищит и прячет взгляд. Пятна смущения расцветают на шее, губы манят расцеловать их снова. Тэхён коротко смеётся, упираясь в постель одной рукой, второй помогает усилить удовольствие, сплёвывая в ладонь и растирая слюну по головкам. Углубляет поцелуй, толкается в руку, прося ускориться. Без лубриканта ощущения суховатые, стоит раскошелиться и забить товаром всю тумбочку. Мысль о том, что из кровати его теперь редко будут выпускать, пробуя все виды секса, заставляет уровень возбуждения подскочить практически до самых верхних делений. Не сдержавшись, Тэхён низко стонет и прикусывает Чонгуку скулу. Спустившись ниже, вылизывает шею и не может надышаться естественным запахом тела. «Ты моё вознаграждение за эту убогую жизнь, да?» — врезается в сознание перед тем, как кончает, затёкшая рука подламывается, и он заваливается набок. Чонгук догоняет через пару движений, обильно заливая свой живот густой спермой, а потом льнёт близко-близко. — Пушистик, — слышит Тэхён, когда гулкий стук в ушах стихает. — М? — Буду звать тебя Пушистиком, — Чонгук разнеженно мурлычет. Даже сил нет противиться этому заявлению, когда так нежно выцеловывают шею. — Да хоть говном называй, я и слова не скажу против. — Я буду из тебя верёвки вить. Бойся. — Люблю потуже. — Дурак.