Победители

Вся Оллария рукоплещет. О победе герцога Алвы говорят громко, много и упоенно. Поначалу Дик думает даже, что речь о победе в Варасте. У него самого не сошли еще с кожи веснушки от степного солнца, заменяющие ему любой, даже самый прозрачный загар. Рокэ глухо смеется, пересчитывает их губами, многократно целует расцвеченные золотистыми брызгами плечи, словно капельки собирает медовые. Поначалу он — глупый, счастливый — ни кошек не понимал. Его часто просили рассказывать о монсеньоре — и Ричард о нем рассказывал. И о Барсовом Оке, и самих барсах, об Адгемаре. — Барсовы Врата тоже оказались не так неприступны, — смеялись ему в глаза. А он, Ричард, влюбленный надорский простак, улыбался в ответ: монсеньор может все, вы же знаете, он… удивительный полководец. И намеки, и тонкие шутки соскальзывали с него, окрыленного и рассеянного, он не слушал их, не понимал. Он разыскивал подарки сестрам. Сонный, кубарем скатывался во двор с лестницы по утрам, не желая опаздывать на мучительные, но желанные тренировки. Ездил по поручениям — до Варасты дни Дикона полнились бесконечным бездельем, но похоже, в походе эр решил доверять ему больше, и теперь вечерами Дик, усталый, довольный собой, просто падал в постель. Зачастую, постель эта принадлежала Рокэ. Он бывал на приемах, где нужен был эру, стоял за его плечом, и смотрел на него, и не видел усмешек людей. Зазывали его и отдельно, но ему было некогда, да и сами эти приглашения исходили от лиц всего чаще ему незнакомых. Но они говорят слишком громко. «Расскажите про эту победу?» «Первый Маршал взял приз». «Первый Маршал так любит обуздывать непокорных». «Первый Маршал выигрывал столько кампаний. Господа, можете перечислить? Вараста, Гельбре… Ренкваха». «Все как встарь, победителю достаются трофеи». «А что же за трофей выбрал Маршал: может, меч или все-таки ножны?» «Господа, господа, Первый Маршал учит оруженосца владенью клинком, разве кажется вам что-то странным?» «Драться с вами? Но в ваших дуэлях обычно деретесь не вы, а ваш… кхм… монсеньор». Дуэль все-таки состоялась. Уже не с семерыми, а с кем-то одним. С единственным дураком, выразившимся уж слишком доходчиво, так что понял даже другой дурак — тот, что надорский. Дрались тотчас же, выехав в парк — Ричард слишком боялся, что позже бы Алва прознал. Поступился б опять секундантом, но тут вдруг повезло — Придд, какой-то из Приддов предложил себя в этой роли. Из-за той грязной сплетни? Не важно. Рокэ… Рокэ сказал Дику, что то, о Джастине — ложь. И Ричард… он верит! Рокэ. Схватку Ричард не помнит. Фехтовал, вот и все. Словно на тренировке, лишь противник внезапно ужасно неповоротлив, неуклюж, Дикон думал, что это такая уловка, точно так же как новые оскорбления, на которые он не мог даже ответить толком. Он лишь ранил и молча ушел. А что было сказать? И за что убивать? Говорили-то правду. Перед Приддом вот — было неловко. Ричард смотрит на ткани, алатские шали, на четки, что купил для поездки в Надор. Он хотел привезти сюда Айрис. О, Оллария будет в восторге! Защитит ли ее Катари? Ричард отдал ей то письмо Оскара, и она не сдержала слезинок. И твердила, твердила, как Ворон губит храбрых и честных, и мстит чистым сердцем, и как, не умея любить, ненавидит искренне влюбленных. Ричард… Ричард не может пойти к ней. Не после того как попробовал объяснить, что война не похожа на пьесы, не после того, как рассказывал о помиловании Робера, и не после того, как она тихо, холодно промолвила: «О, я все поняла. Он вас очаровал, Ричард Окделл. Да, конечно, война и сражения, подвиги… этот орден. Вы мужчина, сын рыцаря, вам пристало это: примыкать к победителям… и забывать покоренных». Неужели она поняла? Неужели она уже знала? Двор ужасное место. Верно, кто-то уже нашептал. Рассказали же ей про Джастина, а Катари — добрая Катари, не желающая видеть в людях дурное — поверила. Дик не сможет ее больше видеть. Он не бросит на нее тень. Ричард думает о своей матери. Почему он решил, что она не узнает? Эр Август не расскажет, конечно, о сплетнях, пожалеет вдову, но кузен никогда не был слишком уж сообразителен и деликатен — еще один дурак вроде Дика, не напишет, так сам разболтает. Матушка не имеет других сыновей, и не станет его убивать, она лишь отречется… и, верно, умрет от горя. Ричард думает об отце. Линия. Матушка, как и дядя, естественно, не рассказывали, отец навлек проклятье Создателя на бессмертную душу, но смог сохранить свою Честь, равно как и Честь Рокэ. А у Ричарда нет оправданий, он нарушил заветы Создателя, да и заветы Чести, лег с мужчиной и греет ложе человеку, который… Который… Который говорил: ты со мной. Говорил: я не дам тебя тронуть. Он шептал: будет больно, ты только перетерпи, и сейчас, и потом, будет больно, но я буду с тобой, только будь со мной тоже, стерпи. Дикон думал, что он о любви, но та, первая боль, была слишком уж сладкой и томной. Ричард Окделл сжимает в руках клинок в ножнах. Кинжал Алана. Что бы ни говорил ему эр, что ни значило бы то клеймо… за четыреста лет сколько раз подновляли оружие? Рукоять заново ль оплели, заменили ли лезвие, это тот же кинжал Алана, кинжал Первого Маршала Горика, кинжал Джеральда, Льюиса, кинжал Эгмонта Окделла. Ричард знает об этом, и пусть говорят что угодно… Этот родственник Приддов, его секундант, сказал ему: осторожно, слухи кто-то поддерживает, кто-то целенамеренный, берегите себя, герцог Окделл. Марсель Валме не так уж давно в утомительном непристойной праздностью разговоре с Алвой, тоже досадовал: необъяснимо, мол, до чего много двор сейчас уделяет внимания этой старой и скучной легенде о паре влюбленных героев. Лионель Савиньяк, принимая записку от Ворона, сказал: вы, я слышал, потратите зимний отпуск на поездку в Надор. Жаль, Арно куда как трудней вытащить из его Торки. Да брат и в переписке небрежен. Впрочем, в дружбе он лучше, друзей он поддержит во всем. Я могу вас просить написать для него о Варасте? Уверен, он будет в восторге. Эмиль, полдня гонявший его по казармам с попущения эра, смеясь, утверждал, что потом будет рад Ричарду у себя в кавалерии, когда тот завершит свою службу — только не с тем линарцем, а с Соной! «Мне вот тошно в столице, а в армии… в армии очень просто все». Марианна, когда он неловко откланялся, отказавшись от приглашения на очередной ужин — Дик всего-то передал цветы от своего монсеньора, у него столько дел, умоляю простить… — вскользь заметила, сколь бесценна подобная верность, что бесценнее только любовь, и просила его лишь помнить, что платить за все это приходится зачастую неизмеримо дорого. «Но оно того стоит. Поверьте, оно того стоит»… Дик до боли сжимает клинок в старых ножнах. Пускай говорят что угодно, но он помнит об истинной ценности этой вещи. Об истинной ценности многого. — Вы зарылись в льняное шитье как эрэа? — насмешливо оглядев его, осведомляется Рокэ, останавливаясь в дверях комнаты оруженосца. — Выбирайтесь из этого вороха, слуги все упакуют, а вы сами садитесь писать для домашних. Нарочного найдем вам, посылку с ним тоже пошлете. — Монсеньор? — Я решил забрать вас в Кэналлоа. Потаскаю с собой, пока посещаю реев, заодно и поучитесь. — Мне своих бы вассалов объехать, эр Рокэ. Я… хотел… — Я легко могу предположить, что вы именно восхотели, — Ворон не улыбается больше. — Ехать зябнуть от холода в склепе отца, каяться в Агарис, служить в Торку? Я надеялся: вы, блаженный, провитаете в облаках чуть подольше, но дуэль хоть затеяли не на десяток противников, и спасибо за малые радости. Нет уж, брось это! Мы покинем Олларию, в Алвесете зимой хорошо, а к весне они здесь успокоятся. Ричард думает об Алвасете. Он слышал, что там хорошо. Он и сам хотел — и не посмел, — напроситься следом за Рокэ. Это было вначале, сразу после торжественного возвращения, когда начали лишь собираться в дорогу, на юг и на север. Это было еще до того, как… — С вашего разрешения, я поеду в Надор, монсеньор. Я уже обещал это сестрам. — Вы и мне подарили достаточно обещаний, юноша, хотя и без малейшего спросу с моей стороны. Неужели уже не помните? Узкие губы Алвы опять искривляет улыбка, ленивая и издевательская. Он шагает вплотную и мурлычет насмешливо на ухо, так, что спину дерет сладкой дрожью: — Сколько пафосных фраз вы сказали, сколько слов. Право, рано же вы начинаете брать назад обещания, данные до рассвета. Не покинете, не предадите, не позволите развести наших коней, что еще то… Ну, ты струсил? — Нет! Трусом я буду, если спрячусь за спину влиятельного любовника! — Ричард вдруг осекается, потому что проклятое слово кажется отвратительным, липким, неправильным, хотя верно по сути. — Я уеду домой как должно. А весной возвращусь… Они стоят сейчас совсем близко. Ричард знает названия масел, пропитавших упругие черные пряди и навеки, должно быть, приставших также к коже герцога Окделла. Разумеется, люди поняли. И не важно, кто разболтал: солдатня, что-то слышавшая через полог палатки, или Оскар в письме, или кто-то подобный легкомысленному и наблюдательному сплетнику вертопраху Валме, или чей-то шпион? Люди поняли бы однажды. И теперь будет больно. Но он Окделл, умеет терпеть. И он видит, что все — наносное. Дик как древний нож в свежей оплетке. Талигойя под новым названием. И такое — не берется назад. — Я сказал, что меж вами и мной кровь, эр Рокэ, — говорит ему Дикон в плечо. — Если ее не смыть, она свяжет как старая клятва. На моих и на ваших руках. Я сказал, что готов не смывать. Разве эти слова весят меньше, чем то, что болтают в салонах? Жаркий рот прикасается к его виску: — Я услышал, что ты сказал. Орстон! *** Из столицы писали. Эр Август, конечно — с бумагой приехал Наль. Заглянувший в Олларию по поручению своего эра Альберто. Неожиданно — Придд. Валентин, а не тот секундант. Кто-то малознакомый из Феншо-Тримейнов прислал запоздалую благодарность за переданные домой вещи Оскара и слова сожаления Дика. Переслали из Торки письмо от Арно, да еще от Йоганна с Норбертом. А еще было несколько слов от барона Капуль-Гизайль с ворохом новостей, заслонивших, по его утверждению, все обычные сплетни. Катари была вновь беременна, Валме вновь проигрался, кардинал объявил о готовящемся к весне диспуте с представителем Агарисского Эсперадора, и не ждать ли теперь примирения двух церквей?.. Матушка прокляла, разумеется. Даже Бьянко, несчастный конь, полюбившийся Айрис, был выставлен оскорблением. В Кэналлоа, мол, белых коней по традиции дарят невестам, — подсказал, пробуя разрядить атмосферу, кузен. Только Ворон подарил его оруженосцу, и все уже знали об этом. Бьянко вскорости умер — то ли съел что-то, то ли не выдержал холода. Айрис сбивчиво, яростно бормотала о намеренном отравлении, но Дик смог упросить ее не затевать новой ссоры. Он лгал матери, тетке и опекуну, лгал кузену, отвергал обвинения, лгал своей крови, им всем. Но сестренка спросила его: Дик, зачем ты? Он заставил тебя? Это из-за отца, ты ему отомстишь, только так это и возможно? И сестре он, конечно, не мог лгать. Тогда Айри спросила: какой он? «Часто злой и насмешливый, реже великодушный и добрый. Слишком щедрый, настолько, что даже не скажешь, добро это в нем или зло, — так ответил ей Дик. — И красивый, тоже с перебором, для мужчины так слишком. Если косу ему заплести, толщиной с руку Дейдри получится. Есть с десяток седых волосков, но никто пока не замечает. Остальные же как крыло ворона». «Если он сделает тебе больно, — прошептала сестра горячо, — я ему отомщу. Я в конце концов, тоже Окделл!» И тогда он сказал: «Все в порядке, не думай дурного. Лучше я расскажу про Варасту. Вся столица об этом гудела. Так вот слушай, сестра: моньсеньор… монсеньор — удивительный полководец!»