На обломках чувств

      Лёгкое движение — и линия стелется под мягким нажимом руки, выливается чёрной рекой на шероховатую поверхность истёртого тетрадного листа. Не доходя до края, река, всё ещё живая и дышащая чернилами, изгибается, сворачивает в сторону и встречается с другим, уже затихшим потоком. Кончик шариковой ручки поднимается, и линия находит своё предназначение за краткий миг до своей остановки в вечности времени. Становится частью чего-то большего, целого, прекрасного и захватывающего. Прежде замкнутые в узком пространстве чернила обрели счастье быть запечатлёнными на этом самом тетрадном листе в виде изогнутой, как будто непостоянной формы, фигуры, чьи переплетённые составляющие образовали чёткий и ясный отпечаток воспоминания невысокого плотного паренька с непослушными чёрными волосами. Лицо прекрасной девушки, когда-то случайно увиденной им в его собственном сне и теперь не отпускающее, манило своей воздушностью и нежностью и, словно улыбка Мона Лизы, заставляло разглядывать его вновь и вновь в надежде увидеть что-то, помимо ложной надежды.       Чанбин аккуратно протёр уже высохшие чернила маленьким, ссохшимся платочком, вытащенным из карманов поношенных джинсов, и с трепетом перелистнул страницу уже повидавшей многое, толстой, с загнутыми краями и уже несколько пожелтевшей тетради. Он хранил её ещё с самого поступления в среднюю школу, ту самую, в которой ему пришлось хоть как-то отвлекаться от постоянного, незримого для многих, но не для него, давления. Ещё одна линия, ещё одно плавное движение руки — и словно зачёркнуто чёрной ручкой ещё одно из неприятных воспоминаний, когда-то давно засевшее внутри его сознания и не отпускавшее, постоянно всплывавшее время от времени перед сном, утром или прямо на уроке, заставляя Чанбина хвататься за голову и начинать тяжело дышать. Но вместе с исчезновением этого воспоминания Чанбин не чувствовал ничего, кроме ровного спокойствия, словно белое, заснеженное поле находилось в его душе, разбитое на отдельные участки, и только тот, где можно было в самом начале найти табличку «Безразличие», был чист и свободен. Словно он и только он определял уже несколько лет главную эмоцию Чанбина, стоило ему прийти в школу и сесть за выцветшую, немного покосившуюся и уже опостылевшую своей облупленной краской парту, разложить в молчании пенал, тетрадь, учебник и ждать, снова ждать начала урока, бессмысленной болтовни одноклассников на переменах, очередной драки в коридоре и очередной насмешки или чего похуже от тех, кто считал, что имеет право судить и не быть судимым.       Монотонное, словно заевшее скрипение виниловой пластинки, бормотание препода обществознания об очередных моральных проблемах современного общества и методах их решения наконец подошло к концу. Ещё несколько мгновений в тишине, и класс постепенно зашуршал принадлежностями, начались перешёптывания и очередные хихиканья, некоторые из которых были обращены в сторону Чанбина, молчаливо продолжавшего выводить в тетради линии, фигуры, замысловатые кривые, словно только в этом и состояла его цель. Из коридора раздалось тревожное, но такое долгожданное дребезжание старого звонка, и прежде смирные и спокойные ученики одиннадцатого класса сорвались с места и устремились мощным и шумным потоком в обшарпанный, белый проём. Лишь Чанбин как будто не слышал его, отдавая всё своё внимание пожелтевшим страницам. Только негромкий окрик сухощавого, придавленного грузом лет О Хёка вывел его из забытья, вернул в реальный мир, и Чанбин тут же начал собираться, кланяясь в извинениях и молча ругая себя за то, что позволил себе так надолго отвлечься, пока О Хёк неодобрительно качал головой и, кажется, готовился что-то сказать.       — Прости, Чанбин, но ты слушал сегодня урок или нет? — скрипучий голос въедался в душу, а оторвать взгляд от пола и посмотреть в водянистые, подёрнутые блефаритом глаза преподавателя Чанбину не хватало силы духа.       Всё же не стоило так надолго терять связь с реальностью именно на обществознании.       — Прошу меня простить. Я посмел отвлечься, — неровным, дрожащим голосом выдавливет из себя Чанбин.       — Прощения не у меня просить будешь, а у себя, своей матери или ещё кого, кто там больше из вас будет грустить, когда экзамен сдавать придёшь, — без явного назидания в голосе ответил О Хёк, но его опустившиеся плечи, его понурая голова и молчаливое качание ею прямо-таки кричали, что он очень огорчён тем, что ещё один ученик перестал подавать те надежды, которые он видел в нём раньше: «Ты ведь всегда был хорошим ребёнком, всегда старался, стремился вперёд! Что же с тобой стало, Чанбин?» И если бы Чанбину он действительно задал этот вопрос, то тот не смог бы ответить. Слишком много из подноготной жизни надо было бы вывалить на этого немолодого, ослабевшего мужчину. И Чанбин молчал.       В раздевалке Чанбин без удивления обнаружил, что его чёрный пуховик какой-то умник основательно вымазал в меле, а на спине можно было отчётливо различить незамысловатую надпись «лох». Тяжело вздохнув, Чанбин с осторожностью снял со ржавого крючка испачканную куртку и аккуратно просунул руки в рукава. Ему не впервой было сталкиваться с подобным — виновника никогда нельзя было обнаружить, а оставшийся на месте преступления крохотный кусок мела, к сожалению, не приведёт к разгадке. Да и что он, Шерлок Холмс, что ли, чтобы это дело распутывать? Важнее сейчас было вываляться как следует в снегу, чтобы убрать уже начавшийся въедаться в синтетическую ткань мел.       Словив по дороге несколько смешков от младшеклассников, Чанбин буквально вывалился через тяжёлую дверь на холодную, ослепительно белую улицу, которая через пару мгновений привыкания к свету вновь превратилась в скучное, невзрачное зрелище, полное серости не до конца очищенных от грязного снега дорожек, низкорослых хрущёвок, помятых временем машин и снующих повсюду, бегущих куда-то людей в плотных куртках и застёгнутых на все пуговицы пальто. Виртуозно избегая какого-либо контакта с прохожими, Чанбин добежал до ближайшей ограды напротив школы, за которой лежал метровой высоты сугроб, подпрыгнул и влетел спиной в мягкий, податливый и рыхлый снег, который словно ждал момента, когда кто-то окунётся в его объятия, чтобы нежно окутать не случайного путника со всех сторон белым, пушистым одеялом. Чанбин же всё ёрзал, активно двигался, чтобы очистить свою куртку и себя от приобретённого за сегодня негатива, отдать его всего этой непонимающей чувства стихии, могущей лишь вновь и вновь впитывать то, что принесут ей люди, и забирать вместе с собой в новый цикл жизни и смерти маленьких снежинок.       Джинсы постепенно начали намокать, и Чанбин рывком встал, отряхнулся, удовлетворённо заметил, что как минимум с рукавов удалось убрать остатки мела, значит, с остальным всё тоже должно быть в порядке, и неторопливо побрёл в сторону видневшейся в проёме за ещё парочкой таких же панельку. Ему совершенно не хотелось возвращаться домой. От одного упоминания старой квартиры в своих мыслях ему хотелось трястись от злости. Лишь бы выплеснуть куда-нибудь вновь наполняющуюся чашу темных мыслей, лишь бы не вспоминать обо всём, через что ему приходится проходить и с чем приходится мириться уже не первый год.

      ***

      Что приходит в первую очередь в голову, когда вы слышите словосочетание «приличная семья»? Наверняка что-то вроде фотографии, на которой любящий, одетый в опрятную рубашку и выглаженные штаны отец обнимает красавицу жену, к которой прижимается миленький ребёнок — или даже не один — с растрёпанными, непослушными волосами, а на фоне их небольшой, но уютный домик. Вы представляете, как мать заботливо накладывает каждому ребёнку их порцию каши с утра в фаянсовые неглубокие тарелки, как отец второпях собирается и, уже побритый, одетый, сытый, целует свою жену в щёку и убегает на работу, бросив на прощание жующим за обе щёки детям счастливую, короткую улыбку. Всё соблюдено: отец работает и изредка прогуливается с детьми, мать занята не так сильно и больше времени уделяет детям, даря им свою любовь, уча жизни, маленьким секретам и просто обнимая их по ночам в неизвестном порыве особой материнской привязанности, а дети — своеобразные комки счастья, иногда непослушные, капризные, упрямые, но всё же такие чудесные. Все шестерёнки этой системы под названием «приличная семья» должны быть идеально смазаны и подходить друг другу, любое несоответствие — и всё рушится, идёт крахом, катится прямо на разделочную доску под нож мнения общества.       Семья Чанбина долго носила гордое звание «приличной», и никто не мог усомниться в том, что эту идиллию когда-либо можно будет разрушить: хоть изнутри, хоть снаружи. Шестерёнки из Чанбина и его старшего брата Чана идеально вращались под усилиями приводных ремней в виде родителей, становясь лишь лучше с каждым годом, встречая каждое утро со всё большей улыбкой и постоянным ощущением счастья. Но в какой-то момент родителям захотелось изменить систему, добавить туда новый, незнакомый прежде компонент, и для этого пришлось перестроить уже существующий порядок. Маленькая шестерёнка в виде новорождённого Джисона встала и аккуратным, неразличимым движением подвинула Чанбина. Система продолжила работать, и всё было как будто так же, как раньше, за одним исключением: Чанбин словно перестал быть её частью. Точнее, он был её частью, но настолько забытой и ненужной, что его вклад в её развитие перестал быть значимым. Так можно ли считать систему «приличная семья» таковой, если одна из её деталей практически лишняя?       Он всё так же рос и взрослел, как и Чан, и Джисон, но ни один ребёнок не пропустит то, что ему начинают уделять меньше любви. И даже не то чтобы меньше — её поставки начали прекращаться совсем. Эта нелюбовь проявлялась в маленьких деталях, незаметных для тех, кто не является частью семьи и не видел взросления детей, не знает их любимых повадок, не знает, как именно они сами привыкли получать любовь от матери в уже знакомых им жестах: то Чанбин не сможет обнять маму и прижаться щекой к её шуршащему платью, потому что она слишком занята младшим и не может тратить время на стояние в коридоре в неудобной позе; то он не получит свой ожидаемый поцелуй в лоб, когда она идёт будить всех сонь, потому что теперь всё её внимание сосредоточено на маленьком кулёчке в другой комнате; то папа не улыбнётся ему вечером и не скажет пойти спать, как всегда это делал перед началом просмотра программ на стареньком телевизоре — он просто не обратит на него внимания. Постепенно этих маленьких ритуалов отнималось всё больше, и та любовь, что когда-то поддерживала в совсем юном Чанбине огонь души, угасла, и вместо неё пришёл холод. Холод пустых, словно лишённых смысла разговоров с родителями за столом; издевательств в школе из-за его опечаленного и молчаливого образа, дававшего повод для многочисленных издёвок, постепенно вошедших в привычку; невозможности поделиться с кем-то своими чувствами.       Чан уехал спустя четыре года после рождения Джисона: такой серьёзный, мужественный, даже в какой-то степени величественный в своей безупречной тройке, он потрепал ошарашенного среднего брата по плечу и помахал на прощание своей тонкой, искусной рукой, забираясь в вагон уже почти перед самым отправлением. Чан всегда был светом для Чанбина: поддерживал его в трудные минуты, вместе разбирался с обидчиками в школе, учил его играть в шахматы. Чанбин не мог представить, что когда-нибудь брат уедет и оставит его лишь на попечение родителей вместе с непонятным для него карапузом, который только и делал, что доставал его. Но Чан уехал, и шесть лет как его нет. Уже скоро выпускной, скоро Джисон пойдёт в первый класс, а Чана нет и не было, и то тепло, что когда-то он давал Чанбину, осталось лишь на подкорке, где-то там настолько далеко, что кажется теперь лишь сном, и редкие слова в переписке вроде «Ты хорошо себя чувствуешь?», «Верю в тебя» никак не могли заменить живого общения и его улыбки. Чанбин хотел обнять его, рассказать, как ему плохо, поделиться всем, чем не мог за прошедшие шесть лет. Чана рядом не было.       Чанбин всё меньше считал себя частью «приличной семьи», которой его родители хотели казаться.

***

      Темнело зимой рано: казалось, что Чанбин ещё только вышел из школы и уже через пятнадцать минут будет дома, но улицы уже были затемнёнными, затянутыми невидимой пеленой, и плотный слой облаков лишь нагонял ещё больше тоски в сердца прохожих. Быстрым, пружинистым шагом Чанбин шёл по обледенелым дорожкам, изо всех сил стараясь не смотреть вверх, туда, где он всегда раньше видел солнце и мечты. Взгляд скользил по давно не крашенным оградам, отделявшим покрытую огромным слоем снега промёрзшую, мёртвую землю от такого же мёртвого асфальта; по грязным, исхоженным ногами глупых школьников лавочкам, уже не представлявшими из себя надёжного пристанища для чьего-то уставшего тела; по тощей, с видневшимися рёбрами ободранной местной дворняжке, известной каждому жителю дома и точно так же тщательно избегаемой всеми, кроме парочки сердобольных старушек, не боявшихся за старостью лет подкармливать беднягу, с жадностью глотавшую каждый кусок хлеба, брошенный ей; по старой, уже выдержавшей не один штурм непогоды, железной, с усердием исцарапанной ржавыми гвоздями двери домофона, словно предлагающей рукопожатие своей деформированной, изогнутой то тут, то там ручкой.       Вот он и у дома. Даже не заметил, как быстро оказался за спиной километр не примечательного пространства из деревьев без листвы и душащих обыденностью хрущёвок, окна которых потихоньку начинали загораться ровным желтоватым светом, неожиданно даря тоску по теплу. Чанбин слабо улыбнулся, снял шапку, покрутил её пару раз в руке и выверенными, чёткими движениями набрал номер своей квартиры на давно протёртых клавишах домофона. Зазвучала знакомая, уже до головной боли проевшая уши мелодия, фальшивой птицей исполняя свою трель. Спустя несколько повторов звонка наконец сняли трубку, и в динамике раздался несколько нервный, уставший голос мамы:       — Кто там?       — Чанбин, — ответил, чуть промедлив, парень.       После писка разблокированной двери из динамика донёсся звук положенной, чуть ли не брошенной обратно трубки, и Чанбин, убрав шапку в карман, с силой потянул за ручку и вошёл в такой знакомый и оттого противный, отдающий мерзостью подъезд. Стен, кажется, не касалась рука уборщицы уже несколько лет: диванным критиком было написано красноречиво о том, что какой-то парень придерживается нетрадиционных взглядов на отношения; более артистичные люди хвастались рисованием известной формы фигур, а совсем молодые умы довольствовались и текстовой формой оных. Где-то можно было разглядеть размазанную жвачку, собранную в комбинацию из множества разноцветных кусков. Тусклая лампочка с отсутствующим плафоном, державшаяся на кусках изоленты, пожертвованной каким-то услужливым дядькой, освещала крошечную площадку первого этажа. Лестница на второй этаж же была безнадёжно тёмной, — окно полностью замуровали после инцидента со сломанным козырьком под тушей толстого школьника, забравшегося на него как раз в это окно — словно жизнь заканчивалась здесь, в окружении трёх обитых кожзаменителем тёмно-коричневого цвета дверей, загаженных стен и отвратительного запаха забившегося мусоропровода. Лишь где-то там, за поворотом лестницы, можно было найти второй уровень, второй спасительный островок света, где всё ещё было так же тоскливо, но где можно было спрятаться от назойливо шумного мира и запереться за дверью от этой невозможно отталкивающей картины подъезда.       Чанбин неторопливо прошёл через тьму, осторожно придерживаясь перил и уже по памяти обходя грязные, чавкающие при касании ногой пятна промежуточной площадки. До боли знакомая, приевшаяся дверь, отличающаяся от остальных своим крепким железным покрытием с образовавшими хаотичный узор маленькими вмятинами, наконец-то появилась перед его взором. По привычке начиная расстёгивать куртку прямо на ходу, чтобы дома быстрее раздеться, он легко нажал на ручку и вошёл в место, которое он когда-то привык называть родным.       Его тут же обдало запахом с кухни: мама готовила что-то из рыбы, возможно, на ужин их будут ждать котлеты, просто жареная рыба или салат из неё же. Чанбину без разницы: он съест всё, лишь бы его не трогали за ужином. Закрыв за собой дверь на два оборота и по-быстрому сняв куртку и обувь в тесной прихожей, он убрал всё в высокий деревянный шкаф с раздвижными дверьми и зеркалом на одной из них, попутно поправив волосы рукой — сбились под шапкой. После Чанбин осторожно, стараясь не издавать шума, шагая по узорчатому ковру, отправился с портфелем наперевес в свою комнату, неосознанно трогая взглядом уже начавшие отслаиваться тонкие, выцветшие обои. Когда-то давно их родители клеили вместе с Чаном, а Чанбин был совсем маленький: он лежал в колыбельке в своей комнате с ещё пустыми стенами, иногда требовал к себе внимания громким криком, и тогда мама с причитаниями и недовольным лицом — но всё равно с любовью — приходила и успокаивала его ещё на некоторое время.       Мама, вовсю занимавшаяся готовкой и с методичным, узнаваемым звуком ударов ножа о деревянную дощечку, резавшая зелень и сгребавшая её в глубокую тарелку, всё же заметила мелькнувший в проходе кухни силуэт.       — Чанбин, постой. Зайди на минутку.       Чанбин с тяжёлым вздохом развернулся и зашёл на кухню, где запах рыбы был ещё сильнее. Мама — тонкая, словно спичка, но уже не молодая, с наметившимися морщинами в уголках глаз и начавшими обвисать щеками женщина с интересом рассматривала сонное, выцветшее лицо Чанбина, который старался не смотреть на мать и с неподдельным упорством изучал старую газовую плиту, в духовке которой уже что-то лежало и ждало своего момента, чтобы начать запекаться. Постепенно взгляд поднимался всё выше, где он уже с вниманием разглядывал приевшуюся глиняного цвета фурнитуру, оснащённую потерявшими блеск ещё в первый год железными ручками. Мысли были заняты всем, чем угодно, но только не разговором с мамой, которая явно не для красного словца позвала его.       — Как дела в школе? Разговаривал с О Хёком? Что он сказал?       Ком к горлу подступил быстрее стыда, который Чанбин испытал бы, будь у него хоть какие-то переживания о его будущем. Но сейчас их не было, была лишь некоторая скованность перед матерью, которая не сводила с сына глаз. Необходимо было придумать какую-то ложь, отмазку, отговорку — что угодно, лишь бы она от него отстала.       — Сегодня он убежал слишком быстро, сказал, что ему срочно надо уехать, — слова выпалились сами собой, словно дёрнувшийся палец салаги нажал спусковой крючок в его голове. Мама с недоверием оглядела сына, но, кажется, приняла эту скоропалительную речь за чистую монету, и кивнула, давая понять, что сын может идти.       «Прокатило. Главное, чтобы она как можно дольше не догадывалась, что я вряд ли буду серьёзно готовиться к экзаменам. Всё равно… Всё равно это не для меня», — Чанбин кивнул матери в ответ и, случайно задев край стены по неосторожности и лишь сделав больше отслоение обоев, он торопливо вышел из кухни, направляясь в свою комнату. Ему хотелось как можно скорее сбежать в свой спасительный прямоугольник, место, где его тревожат очень редко и позволяют быть самим собой, без всяких попыток казаться ненастоящим. Хотя Чанбин уже не знал, где настоящий он и где тот, кто пытается просто жить без лишних проблем.       Из зала, где, похоже, сидел Джисон, его десятилетний настырный брат, который своей неуёмной энергией мог достать его где угодно и за каким угодно занятием, доносились звуки какого-то популярного мультсериала, который крутили на единственном канале с мультиками и только в определённое время. Неудивительно, что юный ум был завлечён таким способом в очередное путешествие в сказку о потерянном времени, как называл её Чанбин — ему не нравилось, что его брат смотрит телевизор по несколько часов в день. Он сравнивал его с собой в десять лет и понимал, что Джисону на живое общение остаётся всё меньше времени: после шоу он будет делать уроки, а зимой мама его не отпустит гулять ночью, и в итоге он просидит остаток ещё одного вечера, смотря какие-то программы вместе с папой на диване, пока мама будет в своей комнате читать глянцевые журналы, купленные в ближайшем магазине. Но ещё больше ему не нравилось повышенное внимание родителей к Джисону, которое они оказывают ему ещё с самого его рождения. Они словно видели в нём ангела, счастье небесное, нектар райский для своих глаз подмечали в его чертах, и оттого становилось Чанбину тошно, ведь всё это словно украли у него, забрали ненасильственно, но обманом. Ему казалось, что предназначенную ему любовь родители пытались косвенно передать через чрезвычайно доброго и милого младшего брата. Они так и не поняли, что это работает просто ужасно.              Осторожно, стараясь не отвлекать брата от его занятия, он проскользнул в свою комнату в конце коридора, закрывая за собой дверь на маленькую щеколду. Наконец он в безопасности. Наконец он там, где его не потревожит никто до самого ужина. Он вдохнул полной грудью, открыл форточку, чтобы впустить немного зимнего воздуха, стянул с себя уже оставившие небольшие, неглубокие следы носки и с удовольствием, граничащим с блаженством, рухнул на невысокую деревянную кровать с тёмно-синим бельём. В тишине, прерываемой лишь иногда доносящимся смехом брата из комнаты и шумом из открытой форточки, он протянул руку к потолку и разглядывал свои растопыренные пальцы, словно через этот взгляд на руки ему мог прийти какой-то неизвестный никому секрет, ведущий знающего к необыкновенному счастью. Но, к сожалению, рассматривание рук привело лишь к странному ощущению себя как человека, который недостаточно хорошо управляется со своей жизнью.       «Вот есть моя рука. Нога. Локоть. Лицо. Есть моё тело. Есть мысли, которые проходят в моей голове день за днём без остановки. Есть моё существование как социального элемента, вынужденного контактировать точно с такими же другими социальными элементами, чтобы не быть выброшенным из их числа. Но… где я? — Чанбин поднимает вторую руку. — Где я и то, что связывает меня с настоящим мной? Неужели всё осталось далеко позади, покрытое какой-то слишком плотной пылью, смахнуть которую мне не хватает сил? Я в настоящем не могу быть настоящим собой из прошлого. Иронично. Всё, что я могу делать сейчас, — это притворяться тем, кем я хочу быть, заниматься тем, чем я не хочу заниматься, жить так, как я не хочу жить, вести себя так, как я не хочу себя вести. Жизнь похожа на замкнутый круг из печали, преждевременной радости, закономерного огорчения и щемящего траура по погребённым чувствам. Я…»       Оголённая ступня начала ощутимо постанывать мелкой, колющей болью от холода, заполнившего весь низ комнаты и уже добравшегося до Чанбина. Он вскочил, оставив свои размышления, и поспешно закрыл уже перевыполнившую план по проветриванию комнаты форточку. Но ждать, пока комната нагреется, было легче, чем находиться в жарком помещении и мокнуть от жары: холод постепенно исчезал, а на его место закономерно приходило тепло. Быстро, будто в походе, Чанбин переоделся в более удобную одежду: короткие синие шорты без карманов, чёрную просторную футболку, в которой можно было удобно спрятать коленки, когда сидишь на стуле, и большие мягкие носки из шерсти, которые мама когда-то связала ему ещё в детстве. Тогда они были ему вообще чуть ли не по колено, но мама всё объясняла тем, что это «на вырост». Сейчас Чанбин не жаловался.              Чанбин уселся на вращающийся стул с забавной пятиконечной ножкой на колёсиках и привычным тычком запустил свой ПК, уже немного одряхлевший, но всё ещё державшийся на плаву. Сейчас приходило время для душевного расслабления и очередного эскапизма, но Чанбин был не против. В играх он чувствовал себя абсолютно своим: королём, правителем, спасителем мира, праведником — тем, кем ему захочется стать, тем и будет, и не важно, что это всё ненастоящее, это всё там, за тонким дисплеем старого квадратного монитора. Постепенно шумное дыхание кулеров стало потише, и Чанбин смог наконец увидеть рабочий стол с множеством папок и ярлыков. Он машинально двинул курсор в сторону недавно вышедших «Ходячих мертвецов», дважды щёлкнул и словно пропал из реальности, испарился, исчез до неопределённого момента. Чанбин умел погружаться в атмосферу, а в качественной игре ему и не нужно было проявлять своего навыка — всё происходило само, и он лишь прикладывал чуть-чуть усилий, продвигая сюжет всё дальше и дальше, сопереживая судьбам персонажей, практически плача в грустных моментах — скупая слеза точно всегда случалась — и с нетерпением ожидая загрузки следующих сцен. Он играл так ещё несколько часов, пока не заметил, что за окном совсем стемнело, комната протоплена уже слишком хорошо, а через тонкую щель под дверью с необычной силой просачивался запах запечённой рыбы. Чанбин ошалело откинулся на спинку кресла, провёл рукой по волосам и неловко вытянулся, разминая затёкшие конечности. Он с удивлением уставился в ещё светившийся начальным меню игры экран. Ему внезапно подумалось, что есть же те люди, которые не увлекаются игрой так, как это делает он, не проходят все мелкие события, не исследуют тайные места, не общаются со всеми второстепенными персонажами, — в общем, совершенно не исследуют то, что разработчики хотели донести, считай, пробегаются по основному и не подмечают деталей, когда именно в них и кроется самое важное. А вдруг он этот же нерадивый игрок, но в жизни? Вдруг он пропускает что-то важное мимо себя, не обращает внимание на мелочи, двигается только по основной сюжетной ветке, совершенно забывая про чувственную и почти необходимую для понимания второстепенную линию, забивает на отношения с персонажами, которые в итоге сыграют значительную роль в его будущем?       Чанбин с усталым разочарованием выключил игру и вырубил компьютер, сильно нагревшийся от долгой игры. Нет, это не совсем про него. Не такие мысли должны быть у человека, проблемы которого возникли не из-за его действий. Он отодвинулся от стола, несколько раз прокрутился на кресле и с удивлением обнаружил, что забыл задвинуть шторы. Возможно, кто-то мог наблюдать за ним с холма неподалёку или из окон дома напротив. Он встал и поспешно закрыл себя от нежелательных взглядов. Теперь можно было успокоиться.       В дверь постучали.       — Чанбин, идём есть! Мама зовёт!       Джисон. Неудивительно, что мама позвала его, а не пришла сама.       Чанбин спокойно подошёл к двери и открыл её. Жизнерадостной улыбкой Джисон встречал своего старшего брата, стеснительно опираясь на стену. Чанбин коротко кивнул ему и вышел из комнаты, стараясь как можно меньше обращать внимание на Джисона, и даже попытка удержать Чанбина за руку, чтобы получить хоть немного общения, не увенчалась успехом. Чанбин просто вырвал её и спокойно отправился дальше, совершенно игнорируя тихий вздох за спиной.       Отец, высокий, грузный человек с большими залысинами, грустными глазами и широкой улыбкой, сидел уже за небольшим прямоугольным столом на четырёх человек, за которым когда-то они умудрялись умещаться сразу впятером — Чан сидел во главе стола на табуретке из прихожей, остальные размещались по краям, сидя на высоких стульях с низкой спинкой. Мама уже накладывала каждому из членов семьи порции в большие фаянсовые тарелки, и картошка, перемешанная с аппетитной, покрытой специями, манящей рыбой так и умоляла всем своим видом, чтобы её как можно скорее съели. Чайник уже закипал, и совсем скоро можно было заварить чай.       — О, затворник пожаловал, — папа усмехнулся, как всегда делал это, когда чувствовал, что может говорить уверенно, и продолжил: — Всё в игрушки играешь?       Чанбин молчал, думая, что ответить. Джисон из-за спины прошмыгнул вперёд и сел у стены, ожидая своей порции и нетерпеливо перебирая в руках вилку.       — И тебе здравствуй, отец, — неторопливо усаживаясь за стол и принимая из рук мамы тарелку, ответил Чанбин. — Нет, я изучаю то, с чем мы можем гипотетически столкнуться в будущем, если умнейшие мира сего допустят определённый просчёт.       — Это как? — несказанно удивился отец, усаживаясь поудобнее. — Расскажи поподробнее.       — Зомби-апокалипсис, — словно отрезал Чанбин. Тарелка была горячей, а пар от картошки заставил его чуть-чуть отодвинуться, чтобы не ошпарить себе лицо.       — Ага, то есть всё-таки какая-то чушь. — Мать включилась в разговор. — Ты лучше расскажи нам, как обстоят у тебя дела с учёбой. Экзамены сдавать уже через полгода, а ты, насколько мы помним, — она переглянулась с отцом, — всё ещё завис на выборе предметов.       — Я вам уже говорил, что мне надо сначала поговорить с преподавателями, чтобы точно определить, куда мне бросить мои силы, — с раздражением буркнул Чанбин, вилкой мешая свой ужин.       — И сколько ты же с ними говорить будешь? Сегодня О Хёк не смог, завтра другой учитель, и так до февраля, пока не станет слишком поздно, — мать аккуратно расставила всем по стакану свежесваренного компота и сама уселась рядом с Джисоном, уже с некоторым страхом слушая завязавшийся разговор. Лампочка на кухне мигнула и вновь загорелась.       Чанбин взял в руки стакан и сделал глоток, чтобы успокоиться. Тёмно-бордовая жидкость незаметными усами осталась на губах.       — Я сказал, — с нажимом продолжал Чанбин, — что я со всеми поговорю. А вот когда это случится, вас не должно интересовать. Я сам прекрасно справлялся со всеми школьными проблемами и сейчас справлюсь.       — Вот как, — язвительно улыбнулась мать. — То-то ты не водишь домой никого из друзей в школе, не гуляешь по вечерам, не общаешься хорошо в школе. Будь как Джисон — он сам ко всем лезет, сам хочет общаться, а не ждёт, пока это сделают за него. И он нахо…       — Вы это серьёзно сейчас? — Чанбин чуть ли не задыхался. Мыслимо ли требовать от человека, в определённый момент оставшегося без нужного ему тепла, что он будет готов с лёгкостью идти на контакт, влезать в жизни других людей со своим существованием и пытаться найти друзей без нормального умения самому излучать любовь? Он чувствовал, что скоро взорвётся.       — Никогда не была так серьёзна, не перебивай. Твой младший брат и умён не по годам, и веселый, всему радуется, а ему радуются в ответ. А ты что? Сидишь, как сыч, в своей комнатушке, играешь в какие-то игры дебильные и не пытаешься даже пообщаться с кем-то. Связи, Чанбин! В мире решают всё связи, а ты их упускаешь, пока ничего не делаешь!       Чанбин неторопливо допил компот и поставил стакан обратно, так и не притронувшись к ещё не остывшей достаточно еде. Сейчас его переполняла тихая, но такая свирепая ярость, которую надо было куда-то выплеснуть, иначе она сожрёт его всего без остатка.       — Наладь уже отношения с одноклассниками. Они не такие злые, как тебе кажется. Вот мы с отцом в свои годы…       — Позвольте мне сказать, — чуть дрожащим голосом, не отрывая глаз от стакана в руке, начал Чанбин. — Как вы думаете, почему у меня нет друзей? — Он уставился на мать, смотря ей прямо в глаза злым, звериным взглядом. — Почему у меня нет общения? Почему я такой закрытый, терпила и так далее, и так далее? Да потому что, — Чанбин вскочил и сначала замахнулся стаканом, чтобы ударить о стенку, но в итоге передумал и просто зло стукнул кулаком по столу, — социальная жизнь — это не хреновы один плюс два, где один — это ты, а два — чёртово желание общаться. Это дохрениллион плюс ещё какая-то сложная фигня, в которых разбираться да разбираться, что за что отвечает, всю жизнь можно разбираться и не понять, что не так! И вы, так… — Чанбину в пылу стало сложно подбирать слова, — так усердно и с пристрастием пытались вырастить Джисона хорошим, что про меня забыли от слова совсем! Сколько раз я вам говорил, что меня обижают? Сколько раз я вам говорил, что мне хочется хотя бы немного внимания? Вам было всё равно! Советы в стиле «Просто будь собой» ни хрена не помогают!       — Чанбин, — отец в шоке попытался коснуться локтя Чанбина, но тот чуть ли не отпрыгнул, уронив стул и остановившись в проходе.       — Я, видимо, получил достаточно, чтобы вы были горды тем, что у вас есть три прекрасных сына, не так ли? Не так ли, я спрашиваю?! — Чанбин в бешенстве оглядел сидящих за столом и поймал на себе испуганный, затерявшийся взгляд брата, который он сейчас вообще никак не хотел видеть. Он не знал, что ему делать, он не знал, куда деться от этого взгляда чистого, совершенно не виноватого в произошедшем Джисона. Все прошлые обиды, которые он так или иначе приписывал Джисону из-за его появления в его жизни, таяли в его голове сами собой, исчезая, испаряясь куда-то, словно и не было никогда не было. Но Чанбин не мог признать этого. Не сейчас.       Он бросился в свою комнату, с невероятной скоростью напялил на себя как попало джинсы и кофту, по пути ударившись головой об открытую верхнюю дверцу шкафа, и, ещё более обозлённый от слепящей боли, сел в прихожей зашнуровывать ботинки. Мать тут же выбежала к нему.       — Куда ты собрался?! — она чуть ли не кричала, отчаянно пытаясь словами остановить сына. Но Чанбин знал, что за шесть лет она уже разучилась трогать его руками и не посмела бы остановить его силой, поэтому просто молчал. Из кухни донеслось типичное отцовское:       — Как ты смеешь мать не слушать?!       Но Чанбин уже успел одеться. Он с силой провернул задвижку всего один раз — дурная привычка отца из-за его лени закрывать всё лишь наполовину в этот раз сыграла на руку. Чанбин распахнул дверь и нырнул в спасительный полумрак лестничной площадки, оставив за спиной крики отца, матери и непонимающий взгляд Джисона из-за косяка двери, озадаченно смотревшего на убегавшего злого брата, в глазах которого видел не то отчаяние, не то вселенскую тоску.