Сожаления, что горче виски

В своём, слишком большом для одного человека, особняке с задумчивым видом и со стаканом виски в руке, в кресле сидел мужчина, на плечи которого, казалось, водрузили весь груз печали двух миров. Левой рукой он касался рукояти меча, что был поставлен на пол, придерживаемым его коленом. Любовался им с горечью, вспоминая о днях минувших. ― Я помню, как однажды ты пришел за ним. То выражение на твоём лице, ― он хмыкает, пытаясь до мельчайшей детали вспомнить всё, делая следом обжигающий горло глоток, ― мне никогда не забыть. Ты был так уверен. Наверное, перешёл порог моего дома с мыслью, что Сенто уже у тебя в руках и всего-то нужно было победить зазнавшегося актëришку. ― Слишком самоуверен. ― отзывается, стоявший неподалёку от бассейна, Такахаши. ― За это и был наказан. Он не смотрит на Кейджа, повернутый к нему боком, рассматривая тёмную водную гладь с отражающимися бликами от яркого искусственного освещения, игнорируя раздражающего одним своим видом розового фламинго. Ночь уже давно вступила в свои права, только в этом месте звёзд увидеть было не дано. ― Но ты был неподражаем. ― продолжает шатен, поворачивая голову в ту сторону, где стоял самурай. ― Прекрати. ― тот фыркает, явно с неохотой вспоминая свой проигрыш. ― Не нужно больше об этом. Он бы не выдержал очередной поток восхваления в свою сторону, вздыхая с облегчением, когда Джонни решил перевести тему. Но то, к чему всё шло, лишь заставило его хмуро сдвинуть брови. Он не хотел слушать, не желал, но должен был. ― Мне нужно было отдать тебе его тогда, в Ву Ши. Может быть, если бы я сделал так, то всего бы этого не случилось. ― залпом опустошает стакан, аккуратно располагает оружие к боковине кресла для того, чтобы вновь сходить за новой порцией напитка. Его мотает, он почти на грани. Но планируемое сделал, хоть и расплескав несколько янтарных капель по пути обратно. ― Это бы ничего не изменило. Не вини себя, Кейдж. ― мгновенно, без лишних раздумий, ответил Кенши, улавливая слухом все те телодвижения, когда тот уже был вне периферии его зрения. ― Всё уже давно в прошлом. Он больше не разглядывает надоевший пейзаж, разворачивается, делает несколько неторопливых шагов и останавливается напротив Джонни, сложив руки на груди в осуждающем молчании. Ему не по душе наблюдать за стенаниями своего друга, больно даже смотреть на него. То, как он разрушает себя ежедневно, когда не занят ничем другим, утопая уже в бессмысленном и таком ненужном для Такахаши чувстве вины. ― Я до сих пор не могу забыть тот день. Не могу спать, не залив в себя большую дозу алкоголя. ― и, будто в подтверждении своих слов, сразу же выпивает ту порцию. Ставит пустой стакан на пол, не утруждая себя отнести его на любую другую более подходящую плоскую поверхность. Следом мимолетно проводит по Сенто, поглаживая его рукоять. ― Если бы не моя глупость, не моя слабость, то ты бы тогда не закрыл меня собой. Он специально себя добивает, прокручивая эти воспоминания сотни раз, проговаривая одни и те же слова в наказании. Легче не становится, только хуже. ― Ты невыносим. ― японец прикрывает глаза, поглаживает переносицу, жмурится по привычке, словно от головной боли. Он так устал от всего. Эти дни - тягостная рутина, которую ему не в силах прекратить. ― Хватит уже. Надоело. Он готов был молить о том, чтобы его друг перестал, но тот не слышал, только продолжал. Самурай улавливает всхлип, вперемешку с болезненным стоном. Наблюдает за тем, как глаза Джонни прикрываются ладонью, двигаясь дальше, стирая уже не первые за сегодня полосы слёз. Подходит ещё ближе, встает перед ним на колени, смотрит снизу вверх. Молчит, а у самого сердце надрывается наблюдать за мучениями. Тянет руку к его, свободно расположенной, свисающей с подлокотника, но лицо Такахаши искажается болью, когда она проходит насквозь, как и подобает бесплотному. Он молвит следом, хоть и знает, что Кейдж его мольбы услышать не способен: ― Ты должен отпустить меня.