***
5 ноября 2023 г., 17:35
Твои тёплые объятия для меня всегда пахнут корицей, клевером и чем-то ещё. Может быть кофе, может — горячим свежим хлебом или запахом после грозы. Это неважно. Важно то, что есть ты, и ты не боишься холода, зацепившегося за воротник моего длинного светлого пальто. Ты прогоняешь его за дверь и он не смеет тебя ослушаться — выметается за порог с обиженным шипением, прихватывая за собой усталость, тьму и ноющую боль в висках. Спина выпрямляется сама собой и мне очень хочется улыбаться вечно, глядя на тебя. Смотреть в твои глаза, полные смешливых искорок, утыкаться носом в твоё плечо, на котором мягким узором лежит кардиган и вьются рыжие волосы, в которых поселилась осень.
Ты ярко, словно солнце, улыбаешься мне каждый раз, когда вытряхиваешь меня, мерзлячку с северной кровью, из многочисленных слоёв одежды. Сколько бы я ни пыталась убедить тебя, что мне совершенно не холодно, ты каждый раз терпеливо всовываешь мне в окоченевшие пальцы чашку с горячим какао или глинтвейном без единой капли вина и укутываешь напряжённые плечи тёплым пледом. Мне с тобой, как обычно, хорошо. И спокойно. И как будто в преддверии зимы ненадолго возвращается в душу летнее тепло.
— Расчесать тебе волосы, Рапунцель?
Ты смеёшься и я не могу удержаться от веселья. Твоя ласка на меня каждый раз действует успокаивающе. Как будто что-то внутри, напряжённое, готовое сломаться, каждый раз не успевает и тает. Пружина, которая никак не может лопнуть и разбить железный стержень воли своими осколками.
— Расчеши, — я прикрываю глаза и вытаскиваю из пучка бесчисленные шпильки. Ты подхватываешь мягкий водопад, пропуская пряди через пальцы. Я не держу в горле довольное мурлыканье, совсем как у твоих котов. Чёрного и белого. Они сейчас сидят напротив нас и, в полумраке почудится и не такое, довольно улыбаются.
Ласковые пальцы легонько перебирают длиннющие русые пряди, ты аккуратно проводишь по ним расчёской, превращая в тонкий шёлк. Я, не сдержавшись, всё-таки поворачиваюсь к тебе, ловлю сильную ладонь и некрепко сжимаю её. На светлой коже слегка розовеет цепочка поцелуев, укрывающая каждую костяшку, каждый изящный палец.
— Прости, — шепчу я, прижимая твою горячую руку к щеке. Слова вырываются из сердца с кровью, с болью, с неизбывной нежностью, которая так нужна нам обеим, — Прости меня, я не умею по-другому выражать это.
Ты не злишься. Только улыбаешься, проводя подушечками пальцев по скуле, лаская за ухом, зарываясь в волосы, только что тобой расчёсанные. Поцелуй остывает на лбу, мимолётным касанием чувствуется на кончике носа, находит наконец податливо приоткрытые губы. И я забываю о жизни, о том, как надо дышать.
Я пью тебя, твоё дыхание, всё то тепло, которым ты щедро делишься со мной. Я плавлюсь воском в твоих руках, разочарованно надуваясь, едва ты разрываешь поцелуй, мазнув губами по родинке в левом уголке рта. Сердце колотится бешено, дыхания не хватает до сих пор. Но ты возвращаешься быстро, что-то яркое ухватив со светлой столешницы.
— Закрой глаза, — пауза, — Не открывай, пока я не скажу, — и я не могу ослушаться твоего голоса. Ты еще мгновение чем-то хрустишь, а потом вновь бешеной страстью поцелуя сметаешь все мои сомнения и страхи, как недостаточно крепкую плотину сметает река в половодье.
Меня подкидывает на месте, едва я нечаянно раскусываю пару зёрнышек граната. Сладкий сок растекается по языку, глаза едва не распахиваются против воли от удивления, но тут ты, с быстротой молнии, набрасываешь на них плотную шёлковую ленту, крепко, но нежно затягивая узел на затылке.
— Я же говорила — не открывай, — шепчешь ты около самого уха. Выдох, срывающийся с губ, звучит жалобным полувсхлипом-полустоном.
— Т-ты… — я понемногу возвращаю себе дыхание, — Ты сводишь меня с ума.
— Не сказать, что ты против, — твой смех раскатывается по всему дому, выгоняет тени из темноты. Ты вытаскиваешь из граната зёрна и я ем их из твоих рук, едва ли не мурлыча от удовольствия. Ощущения, которые становятся острее в два раза с потерей зрения, захлёстывают с головой.
Ещё один поцелуй становится простым касанием губ, напоенных гранатовым соком, но и он путает мысли, поселяя в голове туман, из-за которого я едва могу сосредоточиться на твоём голосе:
— Теперь мы как Аид и Персефона.
Голос срывается:
— И кто есть кто?
***
Блюдо с гранатом ловит свет свечей. Я время от времени не отказываю себе в удовольствии прокатить на языке терпкую сладость красных зёрнышек. — Это было неожиданно. — Но тебе ведь понравилось? — в прядях твоих волос путаются янтарные проблески. Остаётся только кивнуть. Веер карт с чёрными рубашками в твоих руках немного подрагивает. Я рассеянно вожу пальцами по тёмной мягкой ткани, которую ты расстелила на полу и кручу в руках ленту. А потом снова спрашиваю, любуясь твоими пальцами, перебирающими новые карты, будто знакомясь с ними, запоминая. — Так всё-таки, кто же из нас Аид, а кто — Персефона? Ты на мгновение прикрываешь глаза, а потом, когда распахиваешь веки, я вижу в глубине твоих зрачков многократно отражённый огонь пляшущих свечей. Твои коты, совершенно не боясь опалить длинные усы и обжечь мягкие подушечки на лапках, принимаются играться с тёплыми язычками пламени. Они, наверное, принимают их за странных мотыльков, которые всё никак не могут сняться с насиженного места, несмотря на то, что огонь для них смертелен. — Твои коты, наверное, и вправду волшебные. — Может быть. Я тоже в этом до конца не разобралась. Таро ложится на покрывало, одна карта ближе к тебе, вторая — ко мне. Ты осторожно переворачиваешь их и я получаю ответ на свой вопрос. Твоя карта щерится безгубой ухмылкой смерти. Сияет обрывком души на острейшем лезвии нарисованной косы. Прячется в чёрных водах изорванного одеяния. Твоя карта, открывающая путь в мрачный Тартар, пропуском и платой служит для Харона, перевозчика душ через Стикс. Смерть. — Не самое страшное, — киваю я, принимая это знание. Мне спокойно. А карта… Ну и что же? Она не может убрать запах пряностей из твоих волос и тепло из потемневшего взгляда. Зато она отчасти объясняет, почему за твоей спиной тени немного темнее, почему к тебе ластятся кошки и люди встречают тебя, как старого друга. Почему тебя боится холод. Почему ты отгоняешь от меня кошмары. Ты переворачиваешь вторую карту, ту, что ближе ко мне. И наши пальцы сталкиваются на мгновение, когда я тянусь к блестящей рубашке. — Моя Персефона, — срывается с твоих губ горячечный шёпот. Я безотрывно смотрю на яркую картинку. Мир. То, с чего всё начинается и чем всё заканчивается. Светлая весна, весёлый хоровод солнечных дней и листопадов, песен метелей и новый круг. Всё заново, никогда не стареющая истина. — Ты никогда этого не замечала, наверное, — тянешь ты, крутя в пальцах вновь целую колоду. Новые карты приятно шуршат, погружая в гипнотический транс, — Никогда не замечала, но действительно была для меня целым миром. Солнечной улыбкой, отражённой в призме хрустальной серёжки, непослушным вихрем волос, наливающихся светом, едва им стоит шевельнуться. Ты даже зимой казалась истинной королевой весны, как бы ни старалась спрятаться за холодной маской высшей недоступности. Тебе совершенно не идёт быть мраморной статуей. Ты живая, смешливая, подвижная, как ртуть. — Я точно такой же вижу и тебя, — возражаю я и тянусь к тебе. Мириады сверкающих искр, будто звёзд, отскакивают от моих пальцев, когда они переплетаются с твоими. Теперь мы меняемся местами, это ты ластишься под мою руку, а я делюсь с тобой своим теплом. Я поднимаюсь на ноги, в пару шагов приближаясь к тебе. Твои глаза расширяются от смеси испуга, удивления и нежности. Мои волосы растекаются по плечам и спине реками, когда я опускаюсь на колени перед тобой. В твоих глазах проносится болезненная нежность и любовь, растекающаяся по венам сияющим янтарём. Я почти вижу на своём отражении венок из цветов. Вслепую нащупать гранат не так уж и сложно. Я осторожно вытаскиваю из него двенадцать зёрен, сосредоточенно фокусируя взгляд. Ты подносишь ближе одну из свечей и я благодарно улыбаюсь тебе. — Бери, — шесть матово сияющих зёрнышек я съедаю сама, остальные пересыпаю в твою ладонь. Ты смотришь шало, с всепоглощающей страстью в глазах. — Я останусь с тобой. Теперь я — твоя Персефона, твой цветущий мир для подземного царства. — А я — твой Аид, твоя смерть, что станет твоим верным стражем. И это не нуждается в доказательствах.
