Бордовая вишня и белые цветки бузины

Говорят, любовь окрыляет. Минхо искренне ненавидит эту идею, которая для большинства людей является просто метафорой, а для него стала чертовым насмехательством. Почему судьба сделала выбор так жестоко? Всю ночь он ворочался, всё утро страдал от боли в плечах и шее, проклинал остеохондроз и кондиционер, под которым сидел накануне, а на перерыве упал в обморок от боли, когда казалось, что спина разламывается пополам. Крылья вылезли буквально в один момент — когда никто о них и подумать не мог. Очнулся Минхо, окружённый людьми в строгих костюмах, на разводах своей крови, размазанной по граниту нежно-розовыми перьями. Упёршиеся в него взгляды, казалось, пронзали насквозь, кто с усмешкой, кто с сочувствием, а кто-то внимательно следил, отсчитывая купюры и пихая в чужой везучий карман. Эти точно ставили на то, что саркастичный усталый главбух любить не умеет. Как же им повезло так четко разрешить спор такой редкостью, как крылья. Такой однозначной и такой явной полосой света, осветившей чужую тайну — самую, пожалуй, личную. Кто-то даже смотрит на сисадминшу, самую красивую девочку по итогам последнего новогоднего конкурса «мистер офис». Хёнджин, хлопнувший дверью и ведомый природным любопытством, расталкивает коллег, а нежно-розовый, цвета чистейшей наивной любви, блик отражается в почти черных глазах, которые, как и рот, открываются шире, чем положено. Он помогает подняться, тащит салфетки и остаётся ещё ненадолго, когда все уже расходятся по своим делам, удостоверившись, что похорон не намечается. — Это больно? Минхо морщится и вытирает с пола подсохший кровавый след. — Чуть больнее, чем быть пропущенным через мясорубку. Он имеет в виду не только крылья, но и ситуацию в целом. Хотелось бы, чтобы Хёнджин их так никогда и не увидел, никогда не узнал, что в чьём-то сердце стучит невинная, почти детская любовь, которую нельзя скрыть. Чтобы не задумался, к кому она обращена, и не морщил так явно лоб, взглядом преследуя неуклюжие, с трудом двигающиеся, пока ещё странные конечности. Минхо не хотел даже намекать. Планировал до конца дней своих тихо заглядываться на многочисленные кольца, на отросшие едва не до лопаток волосы, на расцвётшее лютиками лицо, когда угощал пирогом с грушей. Собирался и дальше просто ходить мимо, стоять рядом, болтать о планах на выходные, жаловаться на бессонницу и класть руку на плечо в порыве пламенной поддерживающей речи в ответ на "Не знаю, стоит ли вообще пробовать рисование". Чтобы смириться с новыми жизненными обстоятельствами, требуется несколько часов и один Сынмин, побледневший от вида коричневых пятен на воротнике да осевший на ближайший стол. В принципе, плюсы тоже есть. Вечером по пути домой Минхо насчитывает ещё трёх человек с крыльями. Кто-то едет в автобусе, кто-то с собакой идёт из магазина, а один даже сидит на крыше многоэтажки. На самом деле, не так уж и плохо. Конечно, крылья — это большая редкость, но, всё же, не один на миллиард. На то, чтобы адаптироваться хоть немного к перевернувшейся жизни, уходит неделя с небольшим. Минхо учится складывать крылья, чтобы никому не мешать и не сшибать всё на своём пути, заказывает новые рубашки, даже разок взлетает ночью на баскетбольной площадке и успевает послать подальше каждого, кто имел неосторожность пошутить над его романтичной натурой. Спустя примерно ещё неделю, в ночь с пятницы на субботу, судя по судорожному ночному полотну в рабочем чате, крылья вырастают и у Хёнджина, а утром он пишет Минхо лично и просит помочь. Минхо заявляется к нему домой впервые. Там погром и разруха, снесённые горшки, чашки, вазы, книги и чудом выживший телевизор, запачканные землёй ступни и Хёнджин, неловко прикрывающий руками плечи, на которые не нашлось футболки. Сердце обрывается, потому что крылья чёрные. Траурные. Невзаимная любовь. Вместе с ней исчезает последний шанс на то, что у Минхо есть шанс. Хёнджин усмехается горько и соглашается с тезисом про мясорубку. Не в отношении крыльев, а в отношении ситуации в целом. Сложить крылья оказывается удивительно просто, когда есть кому объяснить и показать. Они перестают так пугать и вгонять в отчаяние, даже если беспросветно мрачные, не дающие никакой надежды. Всё пройдёт. Когда-нибудь. Не сейчас, не после чашки чая в дрожащих руках, не после «можешь остаться до вечера? Пожалуйста?», но когда-то точно пройдёт. А Минхо соглашается. Режет какую-то старую футболку на спине, собирает осколки и обломки, ободряюще похлопывает по плечу. — Я тебе завидую, — признается Хёнджин. — Нечему завидовать, — отмахивается Минхо, — Они всё равно скоро отвалятся. — Она тебя отвергла? Она замужем? — Она — это ты. Не принимай близко к сердцу, я сам разберусь и ничего от тебя не требую. Тебе не нужно ни во что впрягаться. А Хван и не впрягается. Замирает с выпученными глазами и смотрит, кажется, даже испуганно. Отводит взгляд, кашляет сдавленно, и тишина повисает в воздухе, как вуаль. Ненадолго, просто повисает и опадает. Может, и неловко, но они справляются. Больше не говорят об этом, а помогают Хёнджину научиться пролезать в двери и вертеться на кухне. Так бывает. Минхо справится. Конечно, он, наверное, зря рассказал о своих чувствах, но этот человек его точно не осудит. Этот человек принимает отличия как вариант, а не как угрозу. Солнце восходит всё выше к своду небесного купола, и черные крылья на ярком свету становятся серыми. Хёнджин смеётся, когда всё-таки сносит картину со стены в гостиной. От его смеха сердце сжимается так больно, как ещё никогда не сжималось, но всё равно становится легче на душе. Эта улыбка, хоть и останется в памяти как самая грустная из всех когда-либо запечатлённых, всё равно такая лёгкая и даже немного счастливая. Может и два одиночества, но они встретились. Хёнджин расслабляется. Поглядывает иногда виновато, но в остальном словно выдыхает страх и напряжение, накопившиеся до сих пор. Предлагает испечь печенье, посмотреть сериал, послушать музыку, заказать пиццу, постоять в планке, сделать йога-челлендж, зажечь его новые ароматические свечки — и Минхо соглашается на всё. Как же сильно это похоже на «ещё одну серию», когда до будильника остаётся три часа, и потом он пожалеет, наверное, но отказаться так сложно, что страшно даже пытаться. День похож на свидание. Ну, то есть, скорее всего, не похож, но так хочется, чтобы был. Можно представить, что это последнее свидание, насладиться им и попрощаться с такой долгой историей, нашедшей такой скоропостижный печальный конец. Печенье получается с первого раза. Сериал оказывается достаточно сложным и захватывающим, чтобы внести его в список «это стоит досматривать». Музыка звучит тяжело и сладко, немного диссонантно, хрипло и так красиво во всей мощи басов. Пицца приезжает быстро и на языке оставляет послевкусие почти рафинированного удовольствия, планка становится невероятно тяжёлой, а йога-челлендж заканчивается, так и не начавшись. Зажигаются те самые свечки. Хоть их запах и кажется удушающе приторным, но гасить огоньки всё равно жестоко — тем более, что надолго всё равно не хватает фитиля. Минхо давно так не наслаждался выходным днём. Об этих потраченных часах он едва ли пожалеет. Сохранит каждый кадр, каждый запах, звук, сбережёт каждый пиксель, запомнит каждый болезненный всплеск тяжёлой эйфорической волны в голове. Каждый взгляд, улыбку, искру солнца в волосах, всполох закатного зарева на угольных ресницах. Будет пересматривать плёнку мысленным взором, пока сердце не успокоится, пока не затрётся каждый кадр до неразличимости. Заканчивается очередная серия, и в оставшейся темноте Хёнджин предлагает посмотреть ещё одну. Заманчивое предложение, но, судя по освещению, на дворе уже часов одиннадцать. Минхо стоило бы перестать столь нагло высиживать чужое личное пространство, понять какой-нибудь намёк и свалить в отошедший закат, поэтому он отнекивается и сообщает, что уже пора. Даже если здесь и сейчас так хорошо. В темноте и тишине, в дышащих высотным летним воздухом окнах, в настолько комфортной температуре, что она ощущается, как собственная, родная кровь. Малюсенькие чайные свечки давно погасли и оставили только их двоих в бархате густой лени, застывшей, словно сливочный пудинг. Как же быстро пролетел день. Его было мало. Хёнджин как-то тихо соглашается и провожает по комнате чуть ли не под локоток, потому что в своей тьме ориентируется только он. Однако, несмотря на сопровождение, Минхо всё же влетает разок коленкой в какой-то угол, который в упор не помнит в этой квартире, шипит, пугает провожающего и принимает наконец-то приглашение взять его за руку, чтобы пройти последние семь метров с одним поворотом. И рухнуть обратно в пучину, из которой только собирался выбраться. Когда за руку крепко хватаются эти худые длинные пальцы, он впадает в ту редкую эйфорию, которую испытывал, пожалуй, только отключив будильник и вернувшись под одеяло. Время сбавляет ход и почти замирает. По телу разливается концентрированное тепло, веки падают от тяжести собственного веса, опадают лёгкие с чуть более слышимым выдохом, и ноги уже не идут, а проваливаются в воздухе. Но это совершенно не важно, потому что самое важное — пальцы, от которых бегут мурашки. От которых захлёстывает умиротворение, наслаждение такой интенсивности, что приходится прилагать усилия, чтобы держать себя под контролем. В одеяле можно было бы не сдерживаться и из последних сил пробормотать, что нет лучше места в мире. И сейчас хочется. Ведь лучшее место в мире прямо здесь. Минхо врезается в чужую спину, и руки расцепляются. Проясняются мозги, осознавание происходящего возвращается, и он понимает, что попрощаться с этим блаженством сейчас придётся навсегда. Сейчас они разойдутся по разные стороны двери, и Хёнджин пойдёт лелеять свою безответную, безнадёжную любовь, а Минхо отправится менять свою кристально чистую на безответную, безнадёжную. Уйдёт в мечты, где всё так хорошо, так нежно-розово. Пока не закончится она вся, пока не вытечет до последней капли со слезами, не высохнет солью на щеках, не смоется литрами воды за недели и месяцы бодрящих умываний и мокрых пощёчин. — Давай я свет включу, а то ты не обуешься. Минхо мычит согласно, потому что даже собственных ног не видит. Хёнджин щелкает выключателем, и приходится зажмуриться из-за испепеляюще яркого освещения. Слишко много было темноты. Слишком много стало света. Глаза болят и слезятся при попытках что-то рассмотреть, и это надо просто пережить. Как и многое, пожалуй. Приоткрывая веки по чуть-чуть, Минхо ждёт, что картинка будет темнеть и становиться менее болезненной, но белое полотно перед глазами никак не меняется. Он ждёт терпеливо, ворчит на адаптацию, пока Хёнджин хихикает и перешагивает туда-сюда. Не так уж и плохо. Можно лишние минуты постоять, потянуть встречу. Попозже разрубить узел, который связывает его сердце и его собеседника. Когда очертания предметов становятся более различимыми, среди них остаётся слепящее белое пятно. Пятно движется, наверное потому что Хёнджин там копошится, и в какой-то момент даже раздваивается. Болезненная белая дымка рассеивается, контуры обрисовываются всё чётче, и вот уже посреди коридора стоит морщится всё тот же человек — но с ослепительно белыми крыльями за спиной. Минхо замирает. Не говорит ни слова. А что тут скажешь? Хёнджин наконец поддерживает зрительный контакт, оглядывается на себя — и не выглядит удивлённым. Скорее неловким, немного виноватым, немного смущённым и таким очаровательным. Улыбается нервно, поглядывает исподлобья, но всё же упирается взглядом в разбросанную обувь. Минхо пробивает на смех. Лёгкий такой, тихий. Полусмех-полушёпот, разрядивший всё его напряжение. Лёгкий и тяжёлый. Он отступает назад, опирается спиной о стену, запрокидывает голову и просто улыбается. — Как же так получилось, что за один день твои безответные беспросветные крылья засияли ярче самой надежды? За день, который они провели только вдвоём, несчастная любовь обрела счастье. Кажется, что ноги отрываются от земли, и всё тело становится лёгким, как пушинка. Уже и не надо никаких крыльев, чтобы почувствовать, как воспаряет душа, но, на самом деле, без них бы ничего не было. Минхо знает, что никто из них ни за что не признался бы по собственной воле. Крылья вырастают у тех, кто больше никак не может выразить свою любовь. Случалось ли когда-нибудь в одной паре столкнуться двум крылатым? — Ты правда уходишь? Автобусы уже не ездят. — У меня теперь личный транспорт. А что, хочешь, чтобы я остался и убаюкал тебя в своих объятиях? Минхо, вообще-то, пошутил, но Хёнджин неожиданно бодро, хоть и кусая губы, кивает для того, кто собирался унести свою любовь в могилу. С этим тяжело спорить, но кому нужен лёгкий путь? Тому, кто не боится умереть от разрывающих изнутри ощущений? Минхо не такой. — Я… Не хочу торопиться. Хочу почувствовать каждый момент без гонки за следующим. Так что, кажется, мне пора. Хёнджин кивает и растягивает губы в неловкое подобие улыбки. — Хорошо. Увидимся. Это же не из-за меня? — Из-за тебя только этот розовый кошмар на всю мою репутацию. Я годами оттачивал её, чтобы никто не думал даже сунуться в мою сторону, а теперь на работе все шушукаются, что я распоследний романтик и дома смотрю диснеевские мультики. Минхо замечает, как Хёнджин сникает, не уловив иронии, и осекается, разворачивая разговор в нужное русло: — Из-за тебя я так счастлив, что не могу адекватно мыслить. Если бы мог вернуться в прошлое и запретить крыльям расти, то всё равно оставил бы всё, как есть. Так и оставил бы их розовыми, чтобы ты каждый раз видел, что я чувствую. И я хочу, чтобы ты знал: всё самое лучшее в этом чувстве — из-за тебя. Теперь краснеет до самой макушки не только Минхо. С одной стороны, он, похоже, переборщил, но, с другой, с искренней улыбкой горящие щёки выглядят особенно красиво на фоне белоснежных крыльев. Кровь на снегу, роза в молоке, вишня среди бузины. — До завтра. — Увидимся.