Останься со мной

Хидан знал Какузу всю жизнь. Ну, во всяком случае, всю сознательную жизнь с тех пор, как начал помнить хоть что-то вообще. Семья Какузу жила в доме через дорогу, и родители не то чтобы дружили, но общались, как общаются соседи во всех захолустных городишках наподобие их вымирающего Дейли — улыбаясь и обмениваясь сплетнями, негласно соревнуясь в рождественской иллюминации двадцатилетней давности, оставляя друг у друга детей, когда задерживались на работе. Если отец Какузу ковырялся под капотом ретро-Бьюика — своей главной и единственной ценности — отец Хидана неизменно присоединялся с парой бутылок пива. Какузу был старше на два года, поэтому он уже ходил в школу, и Хидан днями скучал в ожидании, нарезая круги на своём трёхколёсном велике по подъездной дорожке. На следующий год — на двухколёсном уже по основной дороге, по которой машины, дай Бог, проезжали раз в день. Он быстро усвоил расписание и знал, что Какузу вернётся из школы, поест и сделает (или не сделает) уроки, а потом непременно выйдет на улицу — бросать баскетбольный мяч в корзину, прикрученную к стене гаража, или возиться со своим невероятно крутым, перекрашенным вручную, велосипедом. Если повезёт, к нему придут друзья — молчаливый Сасори, страшноватый на вид Кисаме с водянистыми, почти прозрачными глазами, придурочный Тоби, Итачи и даже девчонка Конан. Её Хидан любил особенно, потому что она всегда чем-нибудь угощала — жвачкой или леденцом, иногда давала выпить шипучки из своей банки. Время от времени они путешествовали куда-то вместе — к водонапорной башне или к бейсбольной площадке, иногда и дальше. Хидан таскался с ними повсюду, как малыши вечно таскаются с теми, кто постарше. Какузу никогда не гнал его. Как будто не был в восторге, но не гнал, словно бы смирился с неизбежным. И после их вылазок, особенно, если им доводилось загуляться до темноты, всегда возвращал Хидана домой. Ворчал, будто был не на два, а на все двадцать старше, но всё же заклеивал пластырем ссадины, подкармливал, если Хидан жаловался на голод, строго велел не реветь, когда тот начинал по какой-то причине плакать. — Ты же мужик, так? — хмурил брови Какузу и смахивал слёзы с пыльных щёк Хидана. — Так, — шмыгал носом Хидан и утихал. Конечно, он мужик! Однажды случилась беда. Вышло ураганное предупреждение, и все ринулись по домам — убирать садовую мебель, запирать ставни и загонять машины в гаражи. Ветер уже бушевал не на шутку, и с ясеня, что рос во дворе, вывернуло ветку и швырнуло её в окно — как раз в тот момент, когда Какузу помогал заклеивать его скотчем крест-накрест. Разлетевшееся вдребезги стекло ударило Какузу в лицо. Хидан не знал, что произошло в доме напротив, видел только, как подъехала неотложка, как отец Какузу вынес его на руках, а следом выбежала мать, как они все вместе забрались в фургон и уехали с мигалкой. Хидан не мог заснуть всю ночь — не из-за урагана, а из-за ужасных мыслей о том, что Какузу, наверное, умер. И тиски, сдавившие сердце, разжались только когда Какузу вернулся из больницы. На его щеках теперь были шрамы — сначала красные и выпуклые, потом розовые, потом они стали просто шелковисто-блестящими рельефными узорами на его смуглой коже. Возможно, Какузу переживал, но они никогда не говорили об этом. Очень скоро Хидан перестал замечать эти шрамы. Какузу рос быстрее сверстников. Он был выше и сильнее, и Хидану приходилось задирать голову, разговаривая с ним. Какузу казался деревом — большим и устойчивым, таким, до которого никогда не дотянуться. Под его защитой было спокойно. Время шло, и настал черёд Хидана получать свою порцию знаний и муштры в школе. Там у него появился новый друг — Дейдара. Правда, как таковая дружба случилась не сразу, при первой встрече они знатно подрались, но позже нашли, что у обоих было немало общего. Дейдара переехал на соседнюю улицу недавно. Так их компания увеличилась ещё на одного человека. Порой, если они шли шататься по окрестностям или в павильон с игровыми автоматами, к ним присоединялись близнецы Зецу, но те были странноватыми ребятами — будто на самом деле могли обходиться вдвоём без всякого общества. Они переговаривались друг с другом обрывками странных фраз, а иногда и вовсе вели беседу без слов, одними только взглядами. Хидан взрослел, его джинсы и свитера становились ему коротки, и всё равно он никак не мог угнаться за Какузу в росте. Хидану стукнуло девять — Какузу отвесил ему сочный подзатыльник, когда он попробовал закурить. Хидану исполнилось десять. Какузу подсаживал его, чтобы перебраться через забор на территорию кинотеатра под открытым небом — посмотреть кино бесплатно. Хидан отметил одиннадцать; Какузу рассказал ему всё, что знал о сексе — на всякий случай. В пятнадцать делился сигаретами, уже без подзатыльников. В шестнадцать — презервативами, потому что все знали ту историю, когда Куренай забеременела от Асумы — ор стоял на весь Дейли, и теперь никто не хотел попасть в подобную ситуацию. Асуме пришлось жениться, хотя ему не было ещё восемнадцати. Все его мечты о спортивной карьере пошли прахом, и, вместо того, чтобы уехать в большой город, он теперь горбатился в ремонтной мастерской с утра до ночи, лишь бы обеспечить семью. Идиот. Хидан тусил с девчонками. Какузу — тоже с кем-то. Они всё чаще проводили время порознь, но это было нормальным. Хидан больше не ощущал себя малышом, которому необходимо бесконечно держаться за рукав старшего. Теперь он и сам мог быть взрослым. Иногда даже по отношению к Какузу — в моменты, когда тот уставал или был расстроен. Когда ругался с родителями и не хотел возвращаться домой ночевать. Тогда Хидан насыпал в миску чипсов, подтаскивал у папаши пиво и включал приставку. Не было таких проблем, которые не отступали бы спустя пару часов месилова в Mortal Kombat. В Дейли почти никогда не происходило ничего интересного. Все стремились разъехаться из этого застрявшего в пространстве и времени места. Хидан не был исключением, он давно решил, что подастся туда же, куда и Какузу. В конце концов, тот всегда умел принимать мудрые решения и определённо не прогадает. Оставаться в городке имело смысл только в двух случаях — либо ты его мэр, либо ты инвалид. Ни тем, ни другим никто в их компании не был. Из реальных же перспектив в Дейли была лишь одна — загнуться от скуки. Казалось, здесь даже народ не умирал — старикам было уже, наверное, лет под двести, и всё равно они шастали по улицам или сидели в креслах на своих пожухлых газонах, болтая всякую бессмыслицу. Дейли был законсервирован под гигантским колпаком безвременья, подобно засохшему букету в лавке старьёвщика. Городских сумасшедших тут было по пальцам сосчитать, и те давно примелькались. Дед Тоби таскался по городу с гитарой уже много лет. Останавливался на углах, растерянно глядя по сторонам — он ждал какого-то Хашираму, но никто понятия не имел, кто это. Скорее всего, один из его давних боевых товарищей — со службы дед вернулся уже поехавшим. Другим типом со странностями был Шино, парень с бензоколонки. Ему всюду мерещились жуки, он разговаривал с ними и всячески о них заботился. В целом Шино был безобиден, но если тебе по неосторожности доводилось наступить хоть на одного из его воображаемых подопечных, мог и разораться. Как-то раз в Дейли стряслась настоящая сенсация. На утреннем автобусе сюда явился приезжий старик с пышной шевелюрой и поселился в квартире над пивнушкой. Довольно скоро выяснилось, что этот извращенец искал свежие женские лица для своего порно-проекта. Не столько лица, разумеется, сколько нечто другое. Вероятно, по неопытности он не взял в расчёт того, что слухи по крохотному городишке разлетались со скоростью бацилл при чихе, и потому через неделю предприимчивого режиссёра уже допрашивали в полицейском участке, после чего он покинул Дейли навеки. Поводов для сплетен и пересуд совсем не осталось. Когда всем надоело по десятому кругу перемалывать одно и то же, жизнь снова потекла привычной вязкой патокой. Лето девяносто шестого наступило незаметно, но позже навсегда отпечаталось в памяти. В середине июля умер Блейк Орочимару. Не то чтобы он был местной знаменитостью, но в глуши, вроде Дейли, известия о смерти разносятся быстро, богато обрастая всевозможными домыслами и подробностями. Здесь всем есть дело до всего. Особенно если умирает отшельник-таксидермист, живший на отшибе в доме позапрошлого века, — тот, кто по какой-то причине так и не встроился в местное общество. При жизни Орочимару был типичной страшилкой для малышей, хотя на деле всё было более, чем прозаично. Дом ему достался от бабки, родители умерли. Получив степень в биологии, он вернулся в Дейли и этим фактом самим по себе уже заработал репутацию странного человека. Кроме того, любой здесь считался белой вороной, если не батрачил на износ за копейки и не пил пиво по пятницам в «У Томми». Орочимару не вписывался ни по каким критериям. Он сотрудничал с Зоологическим музеем в соседнем округе, иногда уезжал, запирая свой дом, но чаще сидел в четырёх стенах, занимаясь изготовлением чучел. Время от времени перед его калиткой парковалась машина, и двое мужиков, вытащив из багажника контейнер, волокли его на крыльцо. Позже эти же курьеры появлялись и забирали упакованные в коробки и ящики готовые изделия. Несколько чучел Орочимару подарил городу. Для школы он сделал трогательную сценку из лисицы с лисёнком, которую разместили в кабинете биологии. Чучело енота украсило приёмную мэра. Но даже это не сделало нелюдимого мастера ближе к народу. Он прожил в Дейли много лет — столько, что все уже забыли, каков его истинный возраст — и сам стал в некоторой степени похож на восковую куклу. Бледный, с синяками под глазами и длинными чёрными патлами, он редко появлялся в общественных местах. Но если и вылезал в супермаркет или на почту, то мало кто стремился завести с ним беседу. Разве что директриса школы Цунаде Сенджу — по какой-то причине она питала к нему тёплые чувства. Говорили, будто они учились вместе и дружили, когда были детьми, — вполне могло быть. Так или иначе, многие были уверены, что он не в себе, и ребятишкам запрещали околачиваться возле его трёхэтажного особняка, который уже лет пятьдесят как нуждался в капитальном ремонте. Смерть Орочимару никого не потрясла. Интересно было другое… Хидан, Какузу, Итачи, Дейдара и Конан сидели в единственной в городе бургерной «Двойная порция», когда в дверях с загадочными лицами появились Сасори и Кисаме. — Полиция сняла пломбы, — сообщил Кисаме, втискиваясь за столик. — Зецу идут туда завтра ночью. Момент истины настал. Старый дом ждал их, чтобы поведать свои тайны. Необычным в смерти таксидермиста было то, что дом почему-то опечатали. В Дейли не совершалось преступлений — таково было общепринятое мнение, поддерживаемое полицией и жителями, и здесь никогда ничего не оцепляли — ну, разве что провал в дорожном полотне, который случился несколько лет назад возле здания детского садика. И вдруг — на калитке, на парадной и задней двери, даже на люке в погреб появились полицейские пломбы. Крыльцо обтянули жёлтой лентой. А перед этим полицейские сновали по дому несколько дней с озабоченными лицами, и даже приезжали эксперты из окружного центра. Всё это было в высшей степени необъяснимо и таинственно. Отец Итачи служил в полиции, и, казалось бы, сам Бог велел воспользоваться связями, чтобы выяснить хотя бы толику правды, но проблема состояла в том, что с отцом Итачи не общался. Тот совершенно замкнулся в себе после исчезновения младшего сына и никогда не делился происходящим на работе. Свой кабинет он держал на замке, а компьютер — на пароле, и хотя Итачи прекрасно знал, где хранится ключ от первого, взломать систему он так и не смог. Да и вряд ли в домашнем компьютере отец мог хранить что-то действительно важное — в конце концов, он был всего лишь патрульным. Никто из обывателей не видел тела Орочимару после смерти. Конечно, даже на задворках Дейли, где он жил, моментально образовалась группа зевак, когда у его дома остановилась полицейская машина. Но тело выносили в чёрном мешке, так что обсосать подробности не представилось шанса. Собственным моргом Дейли не располагал; тело увезли из города, и его судьба для местных жителей осталась скрытой завесой тайны. И если старшее поколение очень скоро потеряло к событию интерес, молодёжь была уверена: произошло убийство. Настоящее, неподдельное и кровавое. Полиция ни о чём не трубит, потому что это сборище сонных мух понятия не имеет, как расследовать преступления. Самым вопиющим нарушением в Дейли за последние лет тридцать был инцидент, когда взбешённый несправедливыми действиями властей склочник Хирузен устроил несанкционированную демонстрацию в одного участника напротив здания муниципалитета, а после испражнился в фонтан. В остальном жители городка были слишком ленивы и неизобретательны, чтобы переступать букву закона. Это отнюдь не способствовало тому, чтобы блюстители порядка держали свои мозги в тонусе. Версии множились и разрастались. Хидан был уверен, что вся эта ерунда с чучелами была лишь прикрытием, а на самом деле Орочимару проворачивал незаконные делишки, думая, что здесь, на окраине мира, до него не доберутся. Возможно, это было как-то связано с торговлей органами. Дейдара пошёл дальше: заявил, что Блейк изготавливал чучела людей для повёрнутых заказчиков. И наверняка кто-то из них, слетев с катушек, его и порешил. Такое случается, когда имеешь дело с психами, авторитетно заявил он. Какузу в эти россказни не верил. Он полагал, таксидермист просто свалился с лестницы и свернул себе шею. Дом оцепили, потому что знали, что дети в него непременно полезут — а постройка и так в аварийном состоянии, не хватало ещё новых несчастных случаев. Хидан протестовал и возмущался, что у Какузу совсем нет фантазии, но внутри, где-то глубоко под рёбрами отчего-то чувствовал тепло. Как будто это было важно, что посреди самого абсурдного безумия был человек, который всему мог найти спокойное, рациональное объяснение. Наиболее краткую версию выдвинула Конан: в контейнере Орочимару доставили не мёртвого, а живого хищника, и тот его загрыз. Кисаме поддержал, с одной лишь поправкой, что хищника подослали давние недоброжелатели. Так или иначе, дом был опечатан почти месяц, и завтра начиналось самое весёлое: ночью туда отправятся братья Зецу. Эта привилегия выпала им по жеребьёвке. Они осмотрят дом первыми и проведут там два часа по таймеру. За это получат пятьдесят долларов из общего банка, почёт и уважение парней, любовь девчонок и репутацию отбитых (которая, впрочем, сопровождала их и без того). Хидан считал это несправедливостью: такая возможность должна была выпасть ему. После похода близнецов предполагалась новая жеребьёвка. Кто знает, когда выпадет шанс Хидану, может, вообще никогда! Нечестно. — Какузу, между прочим, полагается без очереди, — пробухтел он, дожёвывая свой бургер и облизывая пальцы. — Да, Какузу? — С чего это? — Дейдара желал, чтобы всё шло по правилам. — У него день рождения на следующей неделе. — Ну и что. — Я вообще не собирался лезть в эту развалюху, — Какузу откинулся на спинку истёртого лакированного дивана, всем своим видом выражая безразличие к подобным развлечениям. — Тебе что, полтинник не нужен? — Я бы ещё подумал за полторы сотни, — отозвался Какузу без особого интереса. — За пятьдесят выгоднее поспать. — За полторы сотни придётся провести там всю ночь, — задиристо улыбнулась Конан. — Да хоть неделю, если будет, что пожрать! — выкрикнул Хидан. — Зайка, тебе лишь бы пожрать, — Конан любовно взъерошила Хидану волосы, которые тот поспешно пригладил назад. В разные годы неровно дышал к Конан каждый в их компании. Это было что-то вроде боевого посвящения — влюбиться, переболеть и успокоиться. Сплетники много дерьма болтали про её дружбу с пацанами, но Хидан не знал более благоразумной и целомудренной девчонки. Защищая её честь, каждый из них вступился бы за Конан, как за сестру, не раздумывая ни минуты. — Просто ночь провести — мало, — вдруг подал голос Сасори. — Вот посмотреть фильм ужасов на месте жестокого убийства — это, возможно, потянет на сто пятьдесят баксов. — Выбирайте фильм, — хмыкнул Какузу и взял у Хидана его стакан с колой. — Ты серьёзно? — вылупился Хидан. Какузу молча отпил через трубочку. — «Полтергейст»? — предложил Дейдара. — Это смех, а не ужасы, — скривился Кисаме. — К тому же, вы знаете Какузу, — согласилась Конан. Хидан подумал, она, конечно, права. Напугать Какузу — задачка не из простых; он не был сведущ в ужастиках, но из того, что им довелось смотреть вместе, Какузу ничего не брало. Скептически поджав губы, он созерцал насилие, кровь и крики, не веря в происходящее ни на минуту. Пока шло обсуждение, Какузу безмолвно допивал хиданову колу. Наверное, всё ещё сомневался, что кучка балбесов готова скидываться по двадцатке ради того, чтобы он заночевал в пустом доме. Впрочем, соображения свои вслух он не высказывал — в Дейли деньги на дороге не валялись, и переубеждать друзей он не видел надобности. Тем временем между Дейдарой и Сасори разгорелся ожесточённый спор о жанре хоррора, уже довольно далеко ушедший от первоначальной темы. Переспорить Сасори было невозможно никогда и ни в чём, а Дейдара всякий раз ловился на крючок его невозмутимости и распалялся как дитё. — Я пойду с тобой, — сказал негромко Хидан, придвинувшись к Какузу, пока Дейдара на всю забегаловку оглашал свои тезисы. — Что? Не примазывайся. — Зецу пойдут вдвоём, тебе тоже нужен напарник. Какузу недовольно скривился: — Тогда придётся делить с тобой выигрыш. — Это справедливо, раз я возьму на себя половину твоей ноши, — подмигнул Хидан. — Какой ноши? Посидеть посмотреть кино? — Ты не осознаёшь риска, — снисходительно пояснил Хидан, забрасывая руку Какузу на плечо. — Дом — рухлядь, зуб даю, что передвигаться по нему небезопасно. Того и гляди, провалится пол или крыша. Кто тебя подстрахует? Свет включать нельзя. Если соседи запалят, вызовут копов, ты же не хочешь быть там один в такой момент? Кроме того, это была мастерская сраного мумификатора, там наверняка дохрена ядовитых химикатов на каждом шагу. Ловушки, опять же. — Какие, нахрен, ловушки? — фыркнул Какузу, не сдержав смеха. — Он там вёл криминальные дела! Сто пудов, защитился от неприятеля. — Хидан, полиция уже перевернула его хибару вверх дном десять раз… Хидан цокнул, дескать, ничего ты не понимаешь, и в этот момент совет за столиком постановил: — Идёт. «Ночь живых мертвецов». Какузу кивнул. Он понятия не имел, что это за шедевр. — Вы уверены, что там хотя бы есть видик? — внесла рациональный вопрос Конан. Кисаме хлопнул в ладоши, подытоживая результаты собрания: — Вот после похода близнецов и узнаем.

***

Они с Какузу вывернули на свою улицу уже затемно. Единственный фонарь горел на углу, а дальше простиралась чернота августовской ночи. Соседские дома выглядывали из темноты тёплыми жёлтыми окнами, по округе плыл запах еды — кто-то готовил поздний ужин. Хидан не верил, что это их последнее, вот такое свободное, лето. Да оно больше и не ощущалось свободным… Какузу поступил в колледж и уже собирал вещи к отъезду. Хидану казалось, будто из него выдирают часть его самого, что-то важное, главное, единственное, что было с ним с самого раннего детства — всегда и неизменно. Он не знал, каково это — жить без Какузу в доме напротив. Они ни разу не заговорили об этом с тех пор, как Какузу получил письмо о зачислении. — Зайдёшь? — спросил Хидан, когда они остановились посреди дороги. Какузу оглянулся на свой дом, раздумывая. — Не, — он качнул головой. — Завтра вставать рано, отец просил помочь на работе. Хидан с пониманием кивнул. — Ладно, давай, — они обменялись их собственным рукопожатием и стукнулись плечами, приобнимаясь. Каждое такое прощание отзывалось теперь чем-то ноющим в груди.

***

Следующая ночь принесла много новой информации и пищи для размышлений. Вылазка близнецов прошла успешно. Они вскрыли замок задней двери, обследовали все три этажа с фонарём и даже выяснили, где находился электрический щиток. Но далеко не это стало главным открытием. В доме Блейка Орочимару, как и подсказывала им всем интуиция, действительно произошло что-то из ряда вон. На кухне, возле очерченного мелом силуэта на полу, пылилась тёмная лужа. То, что нельзя было спутать ни с чем другим: лужа запёкшейся крови. Младший из братьев даже присел на корточки, обслюнявил палец и мазнул по пятну. Позже он продемонстрировал свой палец всем желающим. Вход в подвал оказался наглухо заперт, и грязные тайны, хранившиеся в подземелье особняка, остались нераскрытыми. Дейдара был уверен: там похоронен не один труп. Смутный, обрывочный рассказ близнецов рисовал сюрреалистичные картины в воображении Хидана. В такое стрёмное место он просто не имел права отпускать друга одного, и Какузу не осталось ничего, кроме как обречённо согласиться. Телевизор с видеопроигрывателем братья обнаружили в мансарде. Теперь Какузу знал всё, что ему следовало, для того, чтобы продержаться в доме ночь и получить свой законный выигрыш — точнее, половину выигрыша, хотя Хидану ничуть не жаль было бы отдать ему свою долю. В конце концов, Какузу деньги были нужнее теперь, когда он будет предоставлен сам себе вдали от родительского гнезда. Но гордость никогда бы не позволила ему принимать подачки. Иногда Хидан злился на упрямство Какузу, но чаще находил его внутреннюю силу поводом для восхищения. Они отправились в дом в ночь на пятнадцатое. Итачи с Кисаме потащились тоже, осуществлять контроль. В их задачу входило проследить, чтобы Хидан с Какузу не покинули объект раньше времени. Конечно, они не собирались дежурить всю ночь, хотя и приволокли с собой кофе в термосе и спальники, чтобы расположиться на пригорке в кустах, откуда открывался полный обзор. Но Хидан был уверен, что, посидев пару-тройку часов, они просто свалят. По правде сказать, никто бы не стал досконально проверять, выполняют ли Какузу с Хиданом обозначенные требования, посмотрят ли фильм или просто вылезут через окно и сбегут, чтобы выспаться дома, а потом получить свои сто пятьдесят долларов зазря. Но в Дейли так дела не делались. Если ты вызывался проверить себя на прочность, то смываться втихаря было ниже твоего достоинства. Обманывая друзей, ты обманывал сам себя. Рассказывая сказки о подвигах, которых не совершал, ты копал могилу своему самоуважению. Никто из них не пошёл бы на такое, даже чудаковатый Тоби. Спор есть спор. Ночь выдалась тёплая, почти жаркая, Хидан уже пожалел, что накинул поверх футболки рубашку. От дома так и веяло духотой и горячим воздухом, накопившимся за день. При солнечном свете особняк был самым простым запущенным домом — такие встречались повсеместно и никаких особенных ассоциаций не наводили. Но сейчас, в темноте, мёртвый и чёрный изнутри, он отнюдь не вызывал желания в нём погостить. — Ну, мы погнали, — сказал Хидан, сжимая в руке кассету с фильмом. Кисаме кивнул. — Фонарём без надобности не светите, — напомнил он. — Чего доброго, соседи заметят. — С наступающим, — ухмыльнулся Итачи, обращаясь к Какузу, и тот усмехнулся в ответ. — До завтра. Они подошли к заднему крыльцу. Дверь была не заперта с прошлого визита братьев, и с меланхоличным вздохом она впустила незваных гостей внутрь. Чёрное нутро дома поглотило их, окутав мраком и тишиной. На кухне громко тикали часы. Хидан и Какузу стояли неподвижно, давая глазам привыкнуть к темноте. В доме мерзко воняло чем-то слабоуловимым, как пахнет, бывает, в домах древних стариков. Но в жилище Орочимару витали и какие-то новые, неизвестные Хидану запахи. — Где-то здесь кровища на полу, главное не вляпаться, — прошептал он. — Если Зецу не наврали, — хмыкнул Какузу. Наверное, шептать не было надобности, но говорить вслух пока что не решался ни один из них. Казалось почему-то, что сейчас из темноты выплывет бледная фигура хозяина, недовольного ночными визитёрами. Пришлось напомнить себе, что его похоронили почти месяц назад. — Хочешь осмотреться? — спросил Какузу. — Или сразу к делу? — Честно? Я, нахер, вообще не хочу тут лазить. Мало ли чё. Хидан знал, что Какузу не осудит его за трусость и не станет подначивать к бессмысленным поступкам, на то он и Какузу. Хидан не видел толком, но чувствовал его рядом. Хорошо, что они оба здесь, всё-таки в одиночку как-то совсем отстойно. Тупая, наверное, затея выходила изначально, но теперь жаловаться было поздно. Они двинулись в обход кухонного острова вдоль стены, туда, где, по рассказам близнецов, находился щиток электропитания. — Надеюсь, свет автоматически не врубится? — напрягся Хидан, когда на стене обозначился тёмный прямоугольник. — Сейчас узнаем. Какузу включил фонарь и направил пятно света на ряд переключателей. — Какой нужен-то? — Хер знает. Какузу быстро щёлкнул каждым поочерёдно. Позади, за их спинами, пронзительно запищал холодильник, сообщая, что он в рабочем состоянии. Хидан подпрыгнул: — Мать твою! — Порядок, — отозвался Какузу и погасил фонарь. — Давай теперь наверх. — Погоди, — шепнул Хидан. — Хочу увидеть кровь. Глаза уже начали различать очертания мебели. Вытянув ладонь вперёд, Хидан сделал несколько шагов, пока не упёрся в стол. — Сюда посвети, — указал он. Какузу повторно включил фонарь, освещая пол. У стола была обрисована меловой линией фигура, хотя распознать в ней силуэт человека сходу выходило проблематично. На контур наплывало тёмное пятно и продолжалось широко за его пределы. Всё, как рассказывали Зецу. — Он лежал здесь в луже крови… — завороженно пробормотал Хидан. — Наверное, упал и ударился об угол стола. Проломил голову, натекло, — предположил Какузу, но не настолько уверенно, как мог бы. — Думаешь, из головы столько натекает? Ему горло перерезали, не меньше. — Не знаю, — честно ответил Какузу. — Пойдём уже. Он снова погасил фонарь и пошёл в обратную сторону, в направлении лестницы наверх. Планировка дома была интуитивно понятна, но он был большим, тёмным, и в нём имелась куча неизвестно куда ведущих дверей. — Слышишь? — Хидан вдруг остановился как вкопанный. Из-за двери, мимо которой они проходили, доносился тихий звук. То ли шорох, то ли шуршание, как будто что-то скреблось. Видит Бог, Хидан не был трусом, но почему-то моментально покрылся холодным потом. — Может, крысы? Или стиральная машинка завелась, как электричество включили? — высказал версию Какузу. — Да плевать, пошли. Он нетерпеливо схватил Хидана за запястье и потащил за собой. Ощущение его тёплого прикосновения к коже немного уняло дурацкую дрожь. Хидан вдохнул и выдохнул. Позорище какое-то — так ссать от каждого звука. Какузу потом будет подкалывать его за этот стыд. Перед ними выросла лестница, и Какузу стал подниматься первым. Ступени и перила безбожно скрипели, но это оказалось даже к лучшему. Звук был каким-то настоящим, живым, возвращал чувство реальности, напоминая, что у них под ногами — всего лишь старые доски. Споткнувшись пару-тройку раз, они миновали один пролёт, затем второй. — Может, хочешь заночевать у него в спальне? — усмехнулся Какузу, притормозив у коридора второго этажа. — Зецу сказали, там огромная кровать. — Ну уж нет. — Ну, смотри, — Какузу пожал плечами. — Могу тебя уложить, одеялко подоткнуть. Скажи, если передумаешь. — Пошёл ты, — прыснул Хидан. Перспектива спать в постели жуткого таксидермиста была ещё хуже, чем смотреть ужастик в его мансарде, полной мёртвых животных. Мало ли, чем он там занимался. Может, лежал в обнимку с забальзамированным трупом. Чёрт возьми, сейчас было не лучшее время давать волю своему буйному воображению, и Хидан припустил по лестнице, не отставая от Какузу. В мансарде оказалось гораздо светлее. Сквозь окно в скошенном потолке виднелось чистое звёздное небо, что позволяло разглядеть обстановку. Со стеллажей и полок вдоль стен пялились на вошедших стеклянными глазами чучела животных и птиц. Тут были хорьки, барсуки, еноты, лисы, росомаха и ещё куча видов покрупнее и помельче, названий которых Хидан знать не знал. Он никогда не вникал в тонкости биологии — так, учил предмет лишь бы нужные баллы набрать. Хищники скалили зубы и впотьмах выглядели до жути достоверно. Возможно, днём они не представляли из себя ничего большего, чем просто пыльные шкуры, набитые соломой или чем там набивают чучела. Но сейчас казалось, что с полок вот-вот сорвётся враждебная армия. Запах здесь стоял особенно тошнотворный. Или это перевозбуждённый мозг усиливал ощущения, трудно было сказать наверняка. — Пиздец какой-то. Кто вообще в здравом уме станет заниматься подобной херью? — Сасори, например, — отозвался Какузу. — Запросто мог бы. У Хидана вырвался смешок, который в тишине показался неуместно громким. Под мансардным окном втиснулся небольшой диван, напротив него — тумба с теликом и видеопроигрывателем. Судя по всему, старине Орочимару ничто человеческое было не чуждо — он обустроил себе место отдыха в окружении приятной и тихой компании. С некоторым содроганием Хидан прошёлся по обложкам кассет в тумбе, ожидая увидеть там леденящую душу подборку, но всё оказалось более, чем банально — обычная старпёрская коллекция. «Человек дождя», «Лицо со шрамом», «Грязные танцы» (серьёзно?). Несколько кассет с комедиями. «Останься со мной». Хидана вдруг обдало ностальгической нежностью. В детстве они с Какузу засмотрели кино о похождениях четырёх пацанов до дыр. Хидану они тогда казались такими взрослыми и смелыми; он рассказывал Какузу, что они с ним тоже непременно должны отправиться в опасное путешествие, и Какузу никогда не спорил — кивал и угукал, выслушивая обширные планы Хидана, и как-то раз даже помог составить карту. Каким важным и великим представлялось тогда пуститься в дальний путь вдвоём… Все эти мечты остались где-то позади, в беззаботных, прошлых временах. От них сладко щемило сердце и накрывала какая-то неизбывная горечь. Им больше никогда не вернуться туда. Никогда не осуществить своих наивных замыслов. Какузу опустился рядом на корточки, и Хидан ощутил его запах — наконец-то знакомый, приятный запах в этом пыльном мавзолее. Какузу включил телевизор, нажал кнопку на видике, взял из рук Хидана кассету и, вытряхнув её из коробки, вставил в отверстие. Оно всосало кассету с механическим жужжанием, и Какузу, щурясь в темноте, запустил проигрывание. — Погнали, — удовлетворённо объявил он и уселся на диван. Хидан ещё потыкал в телик, убавляя звук, не хотелось, чтобы он орал на всю округу. К счастью, окно отсюда выходило на сторону поля, так что отсветы экрана вряд ли кто заметит. Пока шла заставка, Хидан ещё постоял в нерешительности. — Дверь закрывать? — Да оставь, вдруг парни стучаться будут. — Нахрен им стучаться? — насторожился Хидан. — Ну, так, предупредить, мало ли — соседи или полиция. Какузу не то что не выглядел испуганным или встревоженным, в нём даже не чувствовалось ни капли напряжения. Он был собран и спокоен, как всегда. — Садись уже, — он хлопнул ладонью по пыльному дивану. Хидан плюхнулся рядом, утонув в широком мягком сидении, и по-хозяйски закинул ногу Какузу на колено. — Почти как в кино. Попкорна не хватает. Возможно, это был последний раз, когда они смотрели что-то вместе перед отъездом Какузу. Скорее всего. Но ведь он будет приезжать на каникулы и праздники? Будет? Этот вопрос беспокоил Хидана так, словно ему снова было шесть лет; он крутился в его голове, на языке, распирал грудь и никак не находил выхода вовне в форме слов. Глупо было переживать из-за такой ерунды. Они уже здоровые парни, подумаешь — Какузу едет в колледж. Через пару лет Хидан закончит школу и тоже будет свободен. Вырвется отсюда и сможет идти любой дорогой. По правде сказать, он никогда не обдумывал дорогу, на которой не было бы Какузу. Так по-детски. Так стыдно по-детски… Завязка фильма ускользала от Хидана, и он всё глубже проваливался в свои мысли, в мягкий диван, в ощущение тёплого тела Какузу рядом. — Ты будешь приезжать? — наконец выдавил он. — Буду, — ответил Какузу, словно только и ждал этого вопроса. — Хорошо, — кивнул Хидан, и они не стали продолжать эту тему. На экране наконец-то началось что-то интересное. В принципе, было даже забавно, но стоило вспомнить, где именно они сидят, как Хидану моментально становилось не по себе. Сердце начинало тревожно ускоряться, когда он представлял, что там, за дверью и под ними, ещё два тёмных, пустых этажа, в которых может происходить что угодно. Хидан скосил взгляд на Какузу. Свет экрана отбрасывал глубокие тени на его лицо, отчего он казался значительно старше. Какой же Какузу красивый, неуместно подумал Хидан, наверняка сразу же найдёт себе девчонку — там все будут на него вешаться. У него благородная, гордая внешность, не то что у Хидана — невнятные черты, белёсые брови. — Чего? — нахмурился Какузу, заметив его взгляд. — Ничего. Херня, да? — Хидан мотнул головой в сторону телика. — Полная, — подтвердил Какузу. Как-то слишком медленно ползли события. Да и после фильма им предстояло ошиваться тут до утра. Хидан только сейчас понял, что не задумался заранее, чем занять время. Интересно, этот диван раскладывается? Можно будет завалиться и уснуть? А дверь всё-таки надо будет запереть. На экране уже вовсю творилось зомби-буйство, но Какузу выглядел так, словно смотрел скучную сводку новостей. Наручные часы Хидана пикнули, обозначая полночь. — С днём рождения, — он толкнул Какузу плечом. — Спасибо. Как тебе вечеринка? — Дёшево и сердито, — хихикнул Хидан, и Какузу негромко рассмеялся. На выигрыш от сегодняшнего мероприятия он наверняка купит ребятам пива, и все останутся довольны. Таков круговорот мятых двадцаток в природе. Хидан не смотрел на экран почему-то, смотрел куда-то сквозь него. То ли не мог, то ли не хотел сосредоточиться на фильме, может, неосознанно избегал втягиваться, потому что на самом деле был совсем не по-мужски впечатлителен. Мысли его плавали где-то далеко и рядом одновременно. Глупо, что из-за дурацкой разницы в каких-то два года они с Какузу не могут поехать в колледж вместе. Глупо бояться потерять человека. Если дружба настоящая, ей не важны расстояния и всё такое. А если развалилось — значит, и было фуфло. Вон, его мать вообще не общалась со своей сестрой, хотя они до пятнадцати лет прожили в одной комнате… Или, может, как раз поэтому?.. Мансарда нагрелась за день, и сейчас тут было жарко. Голова стала тяжелеть. Свет экрана резал глаза, и их хотелось закрыть. Это будет жульничеством, если Хидан немного вздремнёт, пока идёт основная часть замеса? Так, одним глазком, а проснётся к финалу, и тогда спокойно сможет рассказать, чем закончился фильм. Хидан положил голову Какузу на плечо. Тот промолчал. Сложив руки на груди, он смотрел в телевизор; грудь его поднималась и опускалась в такт дыханию. Хидан сонастроился с ним так, будто они были единым организмом. Дышалось мерно, глубоко. Он прикрыл глаза. Сквозь ресницы видел какое-то мельтешение, но оно больше не раздражало. Странная ночь… Он слышал стук собственного сердца — спокойный, убаюкивающий, тиканье часов на стене… Тук-тук, тик-так… До чего мягкий этот старый диван, до чего тёплое у Какузу плечо. Хидан спал и видел их обоих, словно со стороны, хотя вокруг была темнота. Какузу положил ему ладонь на колено и осторожно погладил. Приятная фантазия, но она, разумеется, не могла быть правдой… И в этот момент в пустом тёмном доме что-то оглушительно разбилось. Хидан дёрнулся, вмиг проснувшись и вытаращив глаза, Какузу молниеносно убрал руку с его колена (не приснилось?). Сердце теперь дико заходилось, колотило прямо в глотке. — Что это? — задохнулся Хидан. Какузу не ответил, встал с дивана, остановил фильм. Воцарилась кладбищенская тишина, они прислушались. Никаких звуков сейчас слышно не было. Но что-то явно грохнуло об пол, разлетевшись вдребезги — то ли ваза, то ли банка, то ли блюдо какое-то — этот звон до сих пор стоял в ушах. — Что это, нахрен, разбилось, Какузу? — взмолился Хидан яростным шёпотом. — Понятия не имею, — отозвался Какузу. — Ты ничего не двигал с места, когда был внизу? — Ничего я, мать твою, не двигал! — Оставь мою мать в покое, — буркнул Какузу. Он приблизился к открытой двери мансарды, чёрным провалом зиявшей в стене, и высунулся наружу. Хидан так и видел, как сейчас мёртвые руки утащат Какузу во тьму. Чёрт возьми, сраные зомби-фильмы, даже если ты не воспринимаешь их всерьёз, они всё равно делают свою работу! Внизу как будто что-то заскрипело, но Хидан уже не был уверен в своей адекватности. — Слышал? — Слышал. — Ставлю пять баксов, что это Итачи с Кисаме пролезли в дом, — шёпотом сказал Какузу. — Почему только пять? Ты настолько не уверен? — Потому что это могут быть ещё Зецу, Дейдара, Сасори, Конан и Тоби. — Логично… «Чёрта-с-два это так!» — внутренний параноик уже впал в истерику. Разумом Хидан прекрасно понимал, что Какузу прав. Но разум сейчас не был у руля, он корчился, запертый в багажнике, с кляпом во рту. А управляло несущимся в пропасть телом проклятое больное воображение! И Хидан точно знал, что по тёмной кухне внизу шарахается умерший Блейк Орочимару, что в подвале шуршит не стиральная машинка, что сейчас хозяин откроет дверь — и оттуда полезут восставшие трупы. Ну, или это маньяк, прирезавший Орочимару, вернулся на место преступления — они ведь всегда возвращаются на место преступления, так? Он с ножом сейчас поднимается по лестнице. Эта версия была чуть более рационально объяснима, но оттого ни капли не лучше. Им с Какузу конец в любом случае. Какузу обернулся и только сейчас, похоже, заметил, что Хидан в позорной панике. — Эй, — он заглянул ему в лицо. — Ты в норме? — Нет! — срывающимся шёпотом выдохнул Хидан. — Кто-то лазит внизу! Какузу осторожно закрыл дверь, ведущую в мансарду, и беззвучно повернул защёлку, отгородив их ото всех опасностей остального дома. Даже если там действительно кто-то был, сюда он не войдёт. Если это, конечно, не Джек Торренс с топором. — Не думал, что ты такое ссыкло, — усмехнулся Какузу. Хидан знал, он на самом деле так не считает, просто пытается разрядить обстановку. — Не делай вид, что сам не пересрал! Хидана до сих пор трясло. Весь сон как рукой сняло. Адреналин гнал по венам, заставляя тело мелко дрожать, но за закрытой дверью стало поспокойнее. Наверное. Он с некоторым облегчением ткнулся лбом Какузу в плечо — так, как делал миллион раз в этой жизни — и медленно выдохнул. Какузу нерешительно погладил его по спине. То ли сам переволновался, то ли сжалился над Хиданом, у которого весь ужас был написан на лице, но всё же как будто не был уверен до конца — можно ли. Не остались ли подобные методы успокоения в далёком детстве. Хидан снова глубоко вздохнул. Какузу провёл рукой по его спине — ещё раз. Потом обратно вверх. Ладонь была тяжёлой и очень, очень тёплой, она прожигала Хидану спину, она притягивала всё его внимание, она… нет, это были обе ладони. Одна лежала на его лопатке, другая прижимала поясницу. Хидан растерянно сложил все детали воедино. Его обдало жаром, будто из только что открытой духовки. Это не было ничем иным. Какузу обнимал его. Держал и не отступал, хотя прошло уже бесконечное количество секунд. Бедное сердце, которое только было унялось, снова рвануло вперёд с утроенной силой. — Какузу… — пробормотал Хидан ему в плечо, не придумав ничего лучше. — Прости, — зачем-то извинился Какузу. Хидан вжался лицом в его футболку. Вжался грудью в его грудь. Вжался животом, и Какузу подтянул его ещё ближе. Что же это творилось такое? Что, чёрт возьми, происходило с ними? Сейчас. Вчера. Всегда. Не приснилось. Какузу действительно тогда погладил его по колену. Хидан поднял руки, которые до сих пор безвольно держал вдоль тела, обнял Какузу, не веря самому себе, — не так, как обычно, не так, как привык его трогать с детства — по-новому, совершенно иначе, проникая теплом в его тело, задерживая касания, не торопясь разорвать контакт. Невозможным, немыслимым удовольствием впитывая близость — то, что ощущалось полностью безумным, запретным и одновременно совершенно естественным. Мысли мешались в дикий неразборчивый коктейль и плескались в голове без шанса выстроиться в логический ряд. О чём думал Какузу? Вся их жизнь застыла в этом моменте, как поставленный на паузу фильм про двух мальчишек из захолустного городка. Хидан понял, что целует его сквозь ткань футболки в грудь, в плечо, осторожно касается губами шеи; понял, что Какузу дрожит — мелко, почти незаметно. Это не могло быть реальным. Потом почувствовал, как трётся Какузу щекой о его волосы, как прижимается губами к его виску. Горячими, сухими губами. Срывая замки, стирая все табу — на мысли, на чувства, на всё, чего Хидан не мог осознать целиком. — Ты не представляешь, что со мной, — сказал Хидан. — Ты уедешь, а я просто не знаю, как это, когда тебя нет через дорогу. Какузу издал мучительный то ли выдох, то ли стон — звук, который вырывается у человека, когда ему больно. — Помнишь, когда тебя увезли к бабке с дедом на три недели? Летом, после второго класса, — продолжал Хидан. — Я каждый день ходил до остановки и пытался сесть в автобус, чтобы поехать за тобой. Ещё тогда не допёр, что существуют разные направления, думал, все люди уезжают на одном автобусе куда им надо. Водила никогда меня не брал, видел, что я мелкий, без родителей. Как же я его ненавидел… Почему-то раньше он никогда не рассказывал об этом. То ли стыдился, то ли считал глупым. Дети всякую хрень творят, это им присуще. Но сейчас, вспоминая об этом вслух, Хидан испытывал странное освобождение. Он готов был смеяться. Плакать. Как будто только теперь увидел, что с ним происходило все эти годы. Он принадлежал Какузу без остатка — с тех самых пор, когда поспевал за ним на трёхколёсном велике по растрескавшемуся асфальту их улицы. Он должен был научиться отпускать его сейчас. — Я вернусь за тобой, — глухо произнёс Какузу. — Ты же знаешь. Сраные два года — это недолго. Что Хидан мог ответить? Сраные два года были вечностью! Взрослая жизнь таила столько подводных камней, всё могло пойти через жопу в любой момент — навсегда. Какузу могли предложить учёбу, службу или работу в другом штате, на другой планете, в другой галактике, он мог встретить кого-то, завести нормальную семью с красивой девчонкой — то, чего от него ждали родители и всё благопристойное общество их великой страны. Но кем был бы Хидан, если бы не верил Какузу? Чего бы стоили все их годы, проведённые бок о бок, если бы Хидан сомневался в его словах? Он целовал его вместо ответа — долго, горько, нестерпимо. И чувствовал ожоги поцелуев Какузу на своём лице, на шее, ушах, ключицах, и то, как движения горячего языка доводят его до изнеможения. Почему им понадобилось так много времени, чтобы попробовать это? Поцелуи заглушали боль, обещали, что всё будет хорошо. Призраки, трупы и маньяки, возглавляемые бледным духом почившего таксидермиста, потерянно толпились на тёмной кухне, а потом потянулись гуськом к выходу из дома — прочь, туда, где они были нужнее. Туда, где кому-то было до них дело. Какузу включил «Мертвецов» дальше, но досмотреть не получилось. Время теперь нельзя было тратить бездумно, было что-то важнее. Они узнавали друг друга так, как не знали прежде, Какузу держал Хидана за руку, сцеплял пальцы, целовал костяшки. Вёл ладонью, трогал, гладил. И потом, уже под утро, Хидан вынул с полки другое кино. То, которое, засыпая в обнимку на диване, они могли смотреть не глядя, где знали наизусть каждую сцену и каждый диалог. Хидан слушал, как сильно и уверенно бьётся сердце у Какузу в груди. Как восхитительно глубоко и красиво звучит его дыхание. «Останься со мной».