Сквозь огни ночного города

Чуя с удовольствием делает затяжку, изящно прокрутив руль обтянутыми лайковой кожей перчаток пальцами, поворачивая к выезду из города и оставляя позади все тревоги минувшего дня. Его волосы все еще пахнут порохом и кровью — сегодняшней зачисткой и усталостью, тянущей мышцы после неплохого бонуса в виде стычки с группой вражеских оперативников, но зато в душе царит покой, так как получивший свою порцию разрушений и убийств Арахабаки заткнулся на ближайшие пару дней точно. И впору было бы ехать домой, смыть с себя бетонную пыль, поесть, но сегодня с этим придется повременить. Свой отчет об успешно завершенной миссии Босс получит завтра, а впереди Чую еще ждала длинная ночь, проведенная на уходящих в бесконечность дорогах ночной Йокогамы. Мимо него проносились городские фонари, похожие на причудливо искривленные спички, пока на небе погасали последние кровавые отсветы заката. В машине приглушенно играет музыка, и он усмехается, когда песня о далекой дороге в динамиках сменяется испанской попсой, причем, еще и допотопной, однако четкий ритм прекрасно сочетается с размеренной скоростью арендованной еще месяц назад Порше — пока его машина в ремонте, было грех не побаловать себя. Однако он быстро привык к новой машинке, так что теперь рассекал на ней по улицам Йокогамы подобно дельфину в море. Его окно открыто, но в салоне нехолодно, несмотря на обтекающий поток встречного ветра, пахнет сигаретами, дорогой кожей, которой обиты сиденья и приборная панель, дорогим мужским парфюмом и не менее дорогим виски. Последнее не имело отношения к Чуе — он никогда не позволял себе садиться за руль, если принял на грудь хоть каплю. Да и оно не нужно было ему сегодня — его напитком было коллекционное французское вино, а не выдержанный виски. Чуя бросил короткий взгляд на Дазая, сидящего на пассажирском сиденье, который уже почти полностью осушил увесистую стеклянную бутыль и теперь безучастно смотрел в окно, отчего не было понятно, он наконец уснул или же прокрастинирует. Откровенно говоря, Чуя предпочел бы первое — смотреть на спящего напарника проще, чем на него же, захлебывающегося жалобами о тщетности бытия и невозможности умереть безболезненно. Сегодня уже третья годовщина смерти Оды Сакуноске, чей призрак до сих пор не отпускал из своих объятий тупицу, имевшего глупость связаться с ним, и, по совместительству, гения всего Порта, о котором ходит столько легенд, заставляющих стынуть кровь в жилах. И лишь только Чуя знал, что за всеми известной личиной скрывалось на самом деле. Потерянный и потерявший все в этой жизни человек, лишившийся не только жизненного ориентира, но и вообще любого проблеска желания продолжать влачить свое существование. Даже удивительно, как смерть простой шестерки смогла нанести такой удар по тому, про кого говорили, что он не ведает жалости, и счастье, что никому больше неизвестно об этом, кроме разве что Босса. Смерть Оды Сакуноске не была случайностью, как и пустой тратой ресурсов. Его смерть пошла на благо мафии, и потому Чуя не видел никакой проблемы — если бы ему приказали умереть, он бы лишь спросил, когда именно и каким способом, ведь такова была его преданность организации, ставшей ему домой, убежищем от остального мира, который в свое время угрожал его благополучию каждый божий день, который отодвигал его раз за разом на самые задворки, втаптывал в грязь и напоминал о том, что в этой жизни ему ведомо лишь одиночество. Конечно же он ясно понимал, что не все были такими, как он. Только вот истерик от Дазая, который никогда не гнушался человеческими жертвами во имя исполнения своих грандиозных планов, Чуя ожидал в последнюю очередь. В тот день, когда он буквально примчался к месту бойни с Мимиком, причем, едва покинув самолет, не успев даже дух перевести, Дазай ведь хотел уйти, он видел это желание в его потемневших, наполненных горечью глазах. И Чуя до сих пор не знает, что именно остановило его в тот момент, ведь после Дазай, окинув его долгим взглядом, тяжело вздохнул и приказал позвать оперативную группу, чтобы забрать тело Оды, а сам, подойдя к нему, велел следовать за ним. И единственное, что Чуя услышал от него в тот день — просьбу поделиться пачкой сигарет. Тем временем испанец на радио начал петь про клятвы измениться и что-то о чувствах, которые могли быть то ли высказаны, то ли озвучены — знание испанского у Чуи колебалось чуть ниже отметки "разговорного", однако общий смысл он уловил. И хорошо, что Дазай этот самый испанский не знал, потому что мог бы тогда провести параллель с собой и в очередной раз обругать его музыкальный вкус. Впрочем, не сегодня. Даже непонятно, каким образом так получилось, что этот день они каждый год проводят вместе, несмотря на их обоюдную ненависть — по крайней мере, другого подходящего слова не находилось. Они почти не говорят друг с другом, просто катаясь до самого рассвета по ночным дорогам, а после Чуя отвозит Дазая в его халупу, а на следующий день в штабе они уже общаются как ни в чем ни бывало. Рыжие локоны треплет ветер, отчего время от времени перехватывает дыхание, но Чуя поднимает стекло лишь тогда, когда делает последнюю затяжку. Музыка начинает играть отчетливее, когда они пересекают черту города и едут в сторону моря, предпочтительно подальше от их обычных мест ведения дел — их работа на сегодня закончена. Когда приходит новый день, ты мне клянешься, что изменишься, но продолжаешь падать. Чуя всегда недолюбливал Оду Сакуноске за его мягкотелость и слабость характера. А еще его неимоверно бесило его постоянное нытье о лучшей жизни. Черт, ну и свалил бы из мафии, раз было так плохо. Конечно, предательство каралось строго, даже жестоко, но это не мешало людям уходить и строить новую жизнь, оставаясь лишь номинально членами организации — теми же информаторами, например, и Мори Огай ведь сам не раз говорил, что ему не нужны люди, которые ему не доверяют. Так что если бы этот беспозвоночный святоша по-настоящему хотел бы изменить что-то в своей жизни, то уже давно бы это сделал, а не вбивал в голову Дазая всякую ересь... И тогда бы, возможно, он бы не страдал сейчас так сильно, продолжая гробить печень и легкие в попытках забыться. И если Чуя раньше недолюбливал Оду Сакуноске, то сейчас конкретно ненавидел. Со стороны Дазая неожиданно послышался какой-то шорох, и Чуя тут же метнул на него взгляд, готовый к тому, что тот может резко податься вперед и выкрутить руль, может постараться ударить его в попытке отвлечь от контроля над дорогой — такое уже случалось, причем не раз. Но, на удивление, тот оставался спокойным, лишь почему-то смотрел на него странно мерцающими в темноте глазами, в которых отражались огни приборной панели. Убедившись, что никаких глупостей не планировалось, Чуя вновь перевел взгляд на дорогу, про себя мысленно удивляясь тому, какой же длинной была проклятая песня. Но почему-то переключать ее не хотелось — не факт, что последующая будет лучше. Да и не хотелось нарушать атмосферу пусть и мнимого, но спокойствия, воцарившуюся в салоне автомобиля, ведь такие моменты, когда между ними возникало хрупкое взаимопонимание, были очень редки. Чуя бы солгал, если бы сказал, что не хотел как-то укрепить эту связь. Но он уже устал натыкаться на шипы непринятия и неприязни, устал раз за разом выслушивать оскорбления и посылы убираться подальше... И при всем этом он все еще не находил в себе сил избавиться от этого комка негатива, потому что искренне переживал за него. Потому что боялся однажды прийти к Дазаю домой и обнаружить того принимающим ванну в собственной крови или висящим в петле. И пусть не в его силах было спасти его. Но пока что в его силах было предотвратить неизбежное. Чуе вновь приходится открыть окно, чтобы проветрить машину от алкогольных паров, но, вопреки обыкновению, с его губ не срывается и слова недовольства. Он лишь зажигает еще одну сигарету и снова закуривает, выдыхая дым носом, а после забирает из рук Дазая, который все продолжает на него таращиться, уже полностью опустевшую бутылку. От этого слишком осознанного взгляда — это после почти литра виски — невольно ползет холодок по коже, но Чуя его игнорирует. Ему нечего сказать Дазаю — все слова соболезнования, упреки и обвинения в бесхребетности повторять по энному кругу не было абсолютно никакого желания. Но и не похоже, что тому это было нужно. Когда они минуют песчаную косу Токийского залива, глухие биты наконец стихают, но зато еще не восстановившаяся тишина нарушается звуком чужого голоса — настолько надрывного в своей безысходности и при этом неизменно холодного, что сердце на миг сжимается в нехорошем предчувствии. И Чуя жалел лишь о том, что закинул свой нож в карман заднего сиденья, так можно было бы хотя бы постараться заткнуть Дазая, который начал говорить, нарушив обычное течение их ежегодной поездки. — Я ведь тогда хотел уйти, — как будто Чуя этого не знал, тоже, мать его, удивил. — Думал, что последую совету Одасаку, исполню его последнюю волю и хотя бы попытаюсь стать тем, кем он не смог стать. Только вот стоило мне решиться, как появился ты... — Не вздумай из меня делать крайнего, — голубые глаза потемнели от старательно сдерживаемой злости, но в то же время сердце болезненно сжалось. — Я тебе тогда и слова не сказал. Хочешь свалить — пожалуйста, плакать уж точно не буду. Только помни о том, что на так называемой светлой стороне тебе, убийце и ублюдку от рождения, будет в сто раз тяжелее. У тебя руки по локоть в крови, тебе не дано спасать чужие жизни. Возможно, что Чуя был слишком резок, слишком импульсивен, но зато он никогда не солжет. Он будет безжалостно рубить правду-матку, но не станет изворачиваться и лицемерить... Как и жалеть этого страдальца-суицидника — не настолько тот был ущербным, чтобы с ним нянчиться. — Ах, Чуя, Чуя, и опять ты не слушаешь, что я хочу тебе сказать, — покачал головой Дазай в притворном укоре. — Хочешь — верь, хочешь — нет, но я никогда тебя не винил. Просто в тот момент, когда я увидел тебя, то понял одну вещь. Чуя промолчал. Зная умение Дазая потрошить души и рвать на части все то, что дает силы жить, он не хотел слышать, что тот скажет дальше. Хватит с него и того, что он возится с ним, когда как уже давно должен был отсыпаться у себя дома. — Неужели тебе даже неинтересно? — Дазай подался вперед, и Чуя предупреждающе пихнул его ладонью, давая понять, что он не спустит ему с рук очередной закидон. — Нет, — твердо произнес он. — И сядь нормально. Только попробуй что-нибудь выкинуть, и я отправлю тебя к твоей ненаглядной шестерке, по которой ты убиваешься уже три года... — И я как раз хочу сказать, что, кажется, этого времени было более чем достаточно для траура. Чуя едва не ударил по тормозам от неожиданности — что там этот алкаш недоделанный мелет? Хотя нет, ему просто послышались самодовольные нотки в чужом голосе, тот сейчас выпалит что-то похуже всего сказанного. — Ты ведь всегда ревновал к нему, правда? — в карих глазах плясали настоящие черти, и хорошо, что Чуя, сосредоточившись на дороге, не видел их. Но, к сожалению, он все еще мог слышать. Причем, очень даже хорошо. В это мгновение в его душе вспыхнула такая ярость, что сожми он чуть сильнее руль, и тот бы рассыпался на куски. — Весьма самоуверенное заявление, — Чуя угрожающе прищурил глаза, когда забинтованные пальцы коснулись его ладони, и тут же поспешил стряхнуть их. — Клешни убрал! Я не буду спасать твою шкуру, если мы по твоей вине снова упадем в реку! — Но именно этим ты занимаешься последние три года, Чуя, — мягко, как будто говоря с неразумным ребенком, ответил Дазай. — Ты спасаешь меня раз за разом, хотя мог бы просто наплевать. Вытаскиваешь из петли, зашиваешь вены, прячешь от меня медикаменты... Зачем же ты тогда все это делаешь, если так сильно меня ненавидишь? Свист стираемых об асфальт тормозящих шин резанул по слуху, и не будь они оба пристегнутыми, то точно бы пробили собой лобовое стекло. Чуя... Чуя же был в ярости, но при этом понятия не имел, что ему следует ответить и нужно ли вообще отвечать. Что ему не все равно, что происходит с Дазаем? Что ему больно видеть, как тот убивается по человеку, который этого не заслуживает? Что... Что ему просто хотелось быть рядом? — Чего ты от меня добиваешься, Дазай? Что хочешь услышать? — у него дрогнул голос, а во взгляде отчетливо проскользнула горечь. — Я не буду давать тебе новые поводы для унижений и оскорблений, я уже по горло сыт тобой и твоими проблемами! Я вообще удивлен, что ты заметил, что я для тебя что-то делаю, ведь тебе всегда было плевать! Вне рамок работы я просто переставал существовать для тебя! И если ты думаешь, что имеешь право потрошить меня, как крысу, то... Чуя не успел договорить, так как именно в эту минуту Дазай расстегнул ремень безопасности и, поддавшись ему навстречу... Просто обнял. Обнял так, как никогда не обнимал. — Достаточно, Чуя, — только сейчас он осознал, что его тело сотрясала крупная дрожь, а глаза пекло так сильно, будто бы их выжигало открытым пламенем. — Ты прав, я причинил тебе много боли. Ты прав и в том, что я — бесчувственная тварь, что всегда относился к тебе по-скотски, а не так, как ты того заслуживал. И я никогда не понимал, почему ты оставался и до сих пор остаешься со мной рядом... Я никогда не винил тебя в своем решении остаться, потому что хотя бы раз я должен был сделать то, что ты делал все это время для меня. Да, сейчас я могу прямо тебе сказать, что мне было плохо, что я был готов перерезать Огаю горло за то, что отобрал у меня единственного друга. Но благодаря тебе я смог... Смириться и принять наконец действительность... Как и принять осознание того, как много ты для меня значишь. Я бы не назвал это чувство любовью — оно слишком мелочное и пошлое для обобщения всего того, что я к тебе испытываю. Я лучше скажу так — ради тебя я готов продолжать жить. Чуя не отвечает, шокированный услышанным, оглушенный такой ненормальной — ровно как и сам Дазай — правдой. А Дазай — ублюдок и скотина — пользуется моментом, чтобы взять его руку в свою и заглянуть в глаза, позволяя прочесть искренность и тепло во взгляде, который еще не так давно был полон лишь мертвой пустоты. — Даже не надейся, что я прощу тебя так легко, — голос Чуи вновь звучит уверенно и твердо, когда он отстраняется и тут же вздрагивает, ощутив прикосновение губ к своему запястью. — Я готов просить прощения всю жизнь, что нам отведена, — впервые он видит на лице Дазая такую настоящую улыбку. — Боже, ты что, бульварных романов начитался? — Чуя не замечает, что и сам начинает улыбаться, заводя машину и трогаясь с места. — Лучше заткнись. — Как пожелает мой дорогой Чиби, — Дазай покорно замолкает, вместо этого переключая радио на другую станцию, и Чуя не сдерживает громкого фырканья, стоило только вновь начать играть той самой испанской попсе. — Хорошая же песня, Чуя! — У тебя просто отвратительный музыкальный вкус, — однако попыток выключить это безобразие не делает, лишь вновь вжимает педаль газа в пол, уносясь вместе со своей личной головной болью прочь от светлеющего горизонта навстречу ярким огням ночного города.

Навстречу жизни без призраков прошлого, лишенной ненужных сожалений и утрат.