Бей или люби

      Что-то мне не очень. Мысли клубятся и путаются. Все вокруг плывет, и музыка заедает у меня в голове как на старом кассетнике. На секунду мне кажется, что я рухнула в воду. Но вряд ли. Секунду назад она была слишком далеко, чтобы так быстро до нее добраться.       Мне и страшно и грустно. Хочется то ли сбежать, то ли разрыдаться. Лучшим вариантом кажется выйти на улицу. Я расталкиваю локтями потные тела. Они танцуют, пульсируют каждый в своем ритме. Облепляют. Душно и жарко. Краешком сознания улавливаю чьи-то руки на своем теле. Они касаются всего, что могут достать. Меня так мутить, что я не успеваю даже испытать отвращение. Подумаю об этом позже. А лучше бы и вовсе не думать.       Я знаю, что он будет меня искать. Мне кажется я физически чувствую его взгляд-сканер. В мигании стробоскопа все лица вокруг сливаются в единую гримасу, и мне мерещится, что каждый из всех — он.       Я прячусь, как последний трус. Выбираюсь из ликующего многочеловеческого организма, пытаюсь вдохнуть ночь и не заплакать. Кажется, Ритка назвала это «круто затусим на заброшке». Мне хочется ничего ничем не называть, и абсолютно все послать куда подальше.       Горят щеки, а мысли не хотят собираться в кучу. Я все-таки иду к морю, хотя только что казалось, что я уже в нем утонула. Всегда поражалась, как люди быстро забывают все плохое. (Особенно про своих бывших) В отношениях с морем я бы скорее поставила статус «все сложно». Меня до жути пугает темная вода. И в трезвом состоянии ни за что бы не поперлась к этому мрачному товарищу ночью. Но что я люблю себе повторять? — Подумаю об этом позже.       Звуки вечеринки чуть затихают, остаются позади. Их сменяет аккомпанемент волн и моих шагов по мокрому песку. Топ-топ. Топает по дорожке. Топ-топ. Шагает девочка, которая всего испугалась. Топ-топ. Проваливается в песок.       С очередным шагом я наступаю на пояс своего же пальто. Кто придумал делать их такими длинными? Мои ноги путаются, подкашиваются и совершенно предательски роняют меня на спину. На долю секунды перехватывает дыхание от удара. Но в целом весьма ничего.       Рядом стелется подружка-море. И ничего оно не страшное. А сверху подглядывает черное небо. Кокетничает, видите ли, своими пайетками-звездами. Прикрываю глаза, и небо меня обнимает. Его руки холодные, но совсем не злые.       И мне хочется тоже подмигнуть ему в ответ. Но у меня с собой, конечно, нет ни одной звезды. Кто же их носит с собой, правда? Поэтому я достаю из кармана пачку и затягиваюсь единственно возможной имитацией малышки-звезды. Надеюсь, небо это оценит.       Признаться честно, курить лежа на спине — худшее, что можно придумать. Я закашливаюсь и чуть-чуть задыхаюсь от дыма. Но терплю и продолжаю лежать. Все-таки пришлось поплакать — дым-дурак попал в глаза. Но эта причина кажется вполне оправдывающей для слез, и я почти не чувствую себя жалко. Ведь плачу вовсе не от дыма.       Над головой раздается шорох, и я замираю с сигаретой во рту. Только-не-он. Только-не-он.       — Блять, ты че тут? — не он. Голос хриплый и резкий, — если б не сижка, случайно б наступил.       Все-таки моя мини-звезда мне помогла. Пусть не с небом, но лучше, чем ничего.       — Я отдыхаю.       — Сильно устала? — я слышу смешок и вижу над собой растрепанные кудри-гнездо.       — Как видишь.       Снова слышу копошения, и кудрявый мальчишка усаживается рядом. Мгновение подумав, он вытягивается на спину, да так близко, что я чувствую его пружинки волос у своей щеки. Этот мальчишка совсем дурной.       — Огонька не найдется?       Весь он какой-то резкий. И голос его, и сущность. Острый, как камешек. Но ничего, полежит тут годок другой, и вода его подточит. И будет как любая другая галька. С этими мыслями, совсем нелепыми, протягиваю ему зажигалку. Она у меня леопардовая. Красивая очень. Не переживу, если потеряется.       Щелчок, огонек, зажглась новая звездочка.       — Кошачья жига для Кисы. Зачет, — доволен.       — Гони обратно. Моя любимая.       Я тянусь за зажигалкой и сталкиваюсь с холодными пальцами. Тоже острые.       — Эх, Жаль. Гендос бы обзавидовался. Надо тоже такую купить.       Не купит.       Я поворачиваюсь набок и оказываюсь впритык с его щекой. Он шумно затягивается и выдыхает вверх. С завистью замечаю, что лежа он курит совсем без дискомфорта. Хоть бы раз подавился для приличия.       Моя сигарета давным давно истлела, и я снова тянусь к его руке, чтобы своровать пару тяжек.       И вот мы оба лежим на боку и смотрим друг на друга. Ладно, может смотрим это громко сказано. Темень — глаза выколи.       — Как ты тут лежишь? Холодина же. У тебя еще и пальтишко тонкое такое, -и он прав. Мое тело немного задубело от холодной земли.       Никто из нас не пошевелился.       Если бы кто-то на небе включил свет, стало бы видно наши красные носы и пальцы. Но в темноте ничего не видно, а значит — не было.       — Тебя там Хэнк обыскался, — снова говорит он, — Но ты же и так это знаешь, правда?       Обвиняет. Что я вожу за нос его лучшего друга. Но мне не хочется чувствовать себя виноватой. Он сам водится.       — Знаю, — шмыгаю носом. То ли от холода, то ли снова захотелось расплакаться.       — Не надо так с ним. Хотя бы не с ним.       — Я не специально.       — Я знаю.       И моя ладонь находит его ладонь. И эти ладони сплетаются. Они обе очень холодные, и одна из них точно злая. Мне хочется думать, что не моя, но я не уверена.       Я смотрю в темноту перед собой, думая, что там его глаза. Наверняка, от лежания на боку челка-во-все-стороны тоже сползла и закрывает ему весь обзор. Но он не забирает свою руку, чтобы поправить.       Мне снова становится страшно и грустно. И самую малую каплю — безрассудно. Я хватаюсь за эту каплю, стараюсь ее раздуть, сделать больше.       Не знаю, кто из нас начал первым, но точно можно сказать, что Киса — ужасный друг. А целуется вполне отменно.