Flower boy

Чем труднее ребенок, тем больше шансов, что вырастет человеком. — «Все во мне…», Томас Бернхард

Дэйся Барри умирает. Опять. Какой это уже по счёту раз-то, думает про себя Канда, сидя в палатке и хмуро следя за тем, чтобы картофельный компресс оставался на груди корчащегося в беспамятстве экзорциста. Вот всегда так: сначала бегает с мячом в одних трусах и на все попытки Тидолла нацепить на него хотя бы шапку, кричит, что ему жарко, а потом валяется с температурой и кашлем, заставляя его, Юу Канду, поправлять ему чертов компресс. Сам Канда ни разу еще не болел. Но не только потому, что его организм иначе устроен. Просто даже будь он таким же слабаком, как Барри, ему всё же хватило бы ума не скакать голяком в ливень. Важно знать свой предел. — Там, откуда наш Дэйся, сейчас, наверное, тепло и солнечно, вот он и спорит с природой, доказывая свою правоту, — улыбается караулящий у входа в палатку Мари. Так улыбается, будто вспоминает что-то приятное. И много что умеющий в свои двенадцать лет Канда, способный дать фору даже взрослому вооруженному солдату, вот так — не умеет. Нет у него нужных воспоминаний, чтоб такое же дурацкое выражение лица делать. Поэтому он хмурится ещё сильнее. Но не проходит и получаса, как Мари снова говорит, на этот раз загадочное: — Нашёл… Канда думает над этим словом несколько минут, пытаясь разгадать его смысл самостоятельно, но ничего путного в голову не приходит, аж скулы сводит. А задавать вопросы он терпеть не может — теперь вот так. Раньше на них отвечал Эдгар Чан, который, казалось, знал обо всем на свете. Правда, ему это не очень-то помогло. — Нашёл! На-шёл! Дети, я НА! ШОЛ! — слышится вдалеке ликование Фроя Тидолла. Когда Канда выглядывает наружу, он видит старательно обходящего лужи генерала, прижимающего к груди небольшую плетеную корзину, в которой при ближайшем рассмотрении ничего, кроме толстой книжицы и яблок, нет. — Он что, всё это время среди книжных лавок шнырял? Ради одного кирпича? — Иногда потраченное время на хорошую книгу приносит больше пользы, чем многочасовые тренировки, мой мальчик, — мягко улыбается Тидолл и тут же отдаёт распоряжения: — Мари, будь добр, поставь воду на огонь и следи за Дэйсей, а мы с Юу пойдём искать нужные ингредиенты. Канда принимает из его рук фонарь, а сам думает скептично, что все рынки в ближайших поселениях уже давно опустели, разве что какой-нибудь заспанный лекарь соблаговолит за двойную плату в такой час поделиться лекарствами (если, конечно, не пригрозить ему как следует — в людское бескорыстие он давно уже всякую веру потерял). Но вместо этого Тидолл, не расставаясь с корзиной, шагает из палатки прямо в густую лесную чащу. Юу пару раз растерянно моргает, прежде чем недовольно фыркнуть. Глупый Дэйся, думает он, последний раз оборачиваясь на хрипло дышащего Барри. Замени ему голову на мяч, и никто даже не заметит разницы, — и прежде всего он сам! В лесу, вдали от костра, призрак утра проступает отчетливее: птицы поют громче и небо, если смотреть на него сквозь чернеющие кромки деревьев, кажется почти бледным. Ближе к реке попадаются камни — скользкие от недавно прошедшего дождя, и такие холодные, как будто в них, свернувшись, спит сама зима, дожидаясь своего часа. Канда старается не наступать на них и не тревожить её чуткий пока ещё сон — пусть спит. Весна в этих северных краях мало чем отличается от своей суровой предшественницы, но даже в самых мрачных уголках земли хоть что-то же должно успеть расцвести. Он на мгновение останавливается и тянет носом, улавливая едкий, дымный запах — не тот древесный, от их походного костра, а тяжёлый, легко узнаваемый смрад горелой плоти и смерти, исходящий от старика. — Юу, ну-ка, — говорит генерал, с явным интересом склонившись над дикими кустарниками, и, не глядя, вручает ему ту самую книгу. Свет фонаря жирным расплавленным маслом пачкает сумрак и Канда только сейчас замечает свежие ожоги на его пальцах. — Открой на странице, которую я заложил карандашом. Там, где-то слева, внизу, будет цветочек, ну такой… нежно-жёлтенький, как та луна на картине Яна Йонкгинда, которая тебе так понравилась, помнишь? С твоим острым зрением, может, быстрее найдём. Тяжёлая. Такой можно и убить — первое, о чём думает Канда. И такая старая, что страницы едва ли не крошатся в руках, когда он пытается найти нужную иллюстрацию. От неё несёт горькой полынью и, к счастью, это перебивает трупную вонь. Карандаш беззвучно падает куда-то в траву, но это уже не важно, цель — вот она: страница номер 265. Мальчишка сосредоточенно вглядывается в формулы и диаграммы цветка, словно перед ним учебное пособие по истреблению акума. Prímula, он же — Primrose, он же — Первоцвет. Множество видов, но нужен один-единственный, тот, что в самом низу, Prímula véris, Первоцвет Весенний или Лекарственный. Бледно-жёлтый, цветки пятичленные, обоеполые, листья зубчатые… Канда запоминает все детали, даже те, что не пригодятся в поиске, захлопывает книгу и находит его в течение пары минут. Нашёл бы раньше, если бы смотрел внимательнее — оказывается, нужное растение все это время пряталось за его спиной. — Молодец, Юу! Без тебя бы я ещё долго тут топтался, — хвалит его генерал, довольно потирая очки краем длинного вязаного, чуть подпалённого на концах шарфа. И Канда достаточное количество раз побывал с ним в бою, чтоб понимать — старик, конечно же, прибедняется. Но цветы Юу всё равно несёт аккуратно, как важный и ценный трофей. Простенькие и незатейливые, они кажутся ему интереснее пышных роз и изящных лилий. Уже у костра, заливая измельчённые листья и цветки кипятком, от которых из кружки по всей палатке разносится приятный медовый аромат, Тидолл обещает, что через два-три дня Дэйся Барри благодаря этому отвару «снова будет бегать, аки козлик». Дэйся Барри скачет козлом уже к обеду. * * * — Ну и где деревня? Мы ж уже совсем рядом, да? Карта же не врет? Мне прям не терпится надавать акума по щам! — и это правда, но лишь отчасти. — А ещё-ё-ё… — Дэйся делает заговорщицкое лицо, выкладывая истинные причины своего душевного подъёма. — Говорят, в этих краях смазливые девчонки водятся. Мне тут один пастух шепнул, что у них по весне даже традиция имеется: самую красивую всем селом выбирают и потом два дня празднуют это дело с пирогами и танцами. Круто же, да? Ища поддержки и, как всегда, не найдя её, он продолжает: — Интересно, они ещё смазливее, чем Канда? Ай, ну чё ты дерёшься-то сразу, дикий, что ли?! Слушайте, а если это как-то связано с Чистой Силой, а? Ну не бывает же столько девок красивых в одном месте, чтоб ещё и каждую весну выбирать… или… погодите! Стоп! А если они там одну и ту же сорок лет подряд награждают? А если все потому, что она жена деревенского старосты?! Блин, надеюсь нет, потому что лично я планирую, — он решительно бьёт себя кулаком в грудь и слегка закашливается, не до конца оправившись от болезни, — …кха- кха! Лично я… кха!.. намерен склеить как минимум троих. — Дэйся, следи, пожалуйста, за выражениями. Не «склеить», а «очаровать», — поправляет его генерал, сосредоточенно всматриваясь в горизонт. — Настоящие пацаны баб клеят! — Стоит на своём этот болван, затем спотыкается о камень, падает и, потирая ушибленное колено, злобно озирается. Наткнувшись на мрачное лицо Канды, с вызовом глядит в ответ, поправляется: — Пятерых! Спорим? — Ценю твой юношеский задор, — спокойно и мягко сообщает ему Тидолл. — Только вот в ту деревню мы не пойдем. — Чего? — Был я там вчера, пока искал справочник… все уладил. Чистую Силу не нашёл, ну а больше нам там делать и нечего, верно? Так что двинемся дальше, на юг. Впереди нас ждет еще много прекрасных мест. — Но… но! Старик проворачивал подобное и раньше. Брал их всех с собой якобы на миссию, а сам водил по выставкам, да всяким там музеям, считая своей главной задачей — «культурно обогащать молодое поколение». Однажды они так неделю проторчали во Флоренции. А синяки Дэйси, полученные им при попытке вскарабкаться на купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре (вот уж кому было тяжелее всех, так это Дэйсе: тот самый представитель молодого поколения, который в буквальном смысле на стенку лез, противясь «культурному обогащению»), Тидолл потом в своём отчёте беззастенчиво предъявлял, как следствие нападения на них коварных врагов Церкви. Пока Барри догоняет его и допрашивает с пристрастием, попеременно ноя о том, что у него были «ну такие ба-а-альшие, ну очень, блин, далеко идущие» планы на это путешествие и что нельзя «вот так топором рубить зачатки первой и, возможно, самой светлой пацанской любви», Канда тихо спрашивает у Мари: — Что там? — Ничего, — честно отвечает Мари. Намного тише, как будто виновато добавляет: — мы как только подходить начали, еще со вчерашнего дня… ничего не слышу, ни единого стука сердца. Видать, в той деревне нас уже давно поджидали лишь акума… И трупы, думает Канда, вспоминая тошнотворный запах палёной плоти. Много трупов. Они опоздали, и теперь никто из деревенских не отметит начало весны, выбрав самую красивую девушку, которую тупой Дэйся никогда бы в жизни не закадрил. Они опоздали, и старик снова их пожалел, оградив от кровавой бойни. Создав в своей голове иллюзию детского пансионата, Фрой Тидолл наивно полагает, что ему, бывалому генералу, обязанному тренировать команду элитных бойцов, ещё есть кого защищать от ужасов реальной войны. Тут он тоже опоздал, конечно. Вообще это даже смешно. Эдгар Чан, помнится, так же строил из себя воспитателя в детском саду. Тоже какие-то там книжки им с Алмой подсовывал, открытки показывал со всякими снеговиками и репродукциями картин известных художников. Алме бы понравилась Флоренция. Наверное, только поэтому Канда заставил себя послушно следовать за этим нелепым генералом-экскурсоводом и смотреть жадно, слушать внимательно — за двоих. Но самое поганое (и от этого не убежать), конечно же, то, что Канда опоздал. Опять. И к подобному нужно было уже привыкнуть. Ему почти тринадцать. Он учится. Пока что на три с минусом.