Flower boy

— А ты очень наглый, раз решил вернуться, — говорит довольно нагло вернувшийся с того света мертвец. И злая шутка заключается даже не в этом. А в том, что примерно теми же словами год назад Канда впервые встретил Стручка у дверей Ордена. «Надо же как символично», — думает он, растягивая губы в плотоядной ухмылке. И от сиюминутной кровавой резни его удерживает только воспоминание о беспредельном ужасе в глупых серых глазах. В глазах, которые вечно смотрят не туда и не так — например, на приставленных к ним вражеских шпионов, в которых видят друзей. Немного обидно, что даже проклятье, позволяющее где бы то ни было обнаруживать акума любого уровня, в таких случаях абсолютно бесполезно. Просто тупость некоторых порой сильнее всякого проклятья. Да вот только две тёмные фигуры, по-боксёрски меряющие друг друга глазами в безлюдной подворотне, настойчиво следующие по пятам за проклятым мальчишкой, увы, не выглядят умнее. И напряжение между ними такое, что хоть ножом режь. За всё время их так называемого знакомства они обменялись от силы тремя фразами; им, вроде как, нечего делить и пока что не в чем друг друга даже как следует обвинить, но. Вопреки всем ожиданиям, диалог между экзорцистом, чьё детство прошло в ненависти к Воронам и Вороном, чьё детство прошло в изучении способов обезвреживания экзорцистов, не складывается. Канда надеется, что его стойкая неприязнь заключается лишь в этом. Когда же его (неожиданно даже для самого себя) несёт и, обнажив Муген, он чуть не теряет над собой контроль в попытке обозначить собственные права на Стручка, надежда начинает трещать по швам. Линк же, в свою очередь, (так же неожиданно) признаётся в собственной человеческой природе. Легче от этого, разумеется, никому не становится. Бредовая картина получается: безвольная, беспринципная шахматная фигурка в руках тирана и подонка Рувилье, а гляньте-ка, всё туда же — тоже хочет кого-то там спасти. Тоже видит в Стручке свет надежды. Честное слово, если бы мелкий не тратил всё свободное время на еду и чужие долги, если бы он додумался, как бы повыгодней это дело монетизировать, то уже давно учредил бы культ своей личности. И продавал футболки с фразами вроде: «Доверяй, но деньги пересчитывать не забывай», «Зря не живи, ныкай пироги» или «За еду — всё прощу!». Верные последователи раскупили бы всё за сутки. Хотя с такими иудами-последователями, как Линк, и врагов не надо. — Если Аллен Уолкер сумеет… если он в силах изменить предначертанное… Если он способен переписать свою судьбу, я… Я хочу это увидеть! Не слишком ли много осторожных «если» перед жизненно необходимым «хочу»? Канду корёжит от того, насколько запросто произносят имя «Аллен Уолкер» все те, кто настойчиво пытается и активно помогает стереть само его существование с лица земли. Канда не верит Линку (ни единому слову). Канда понимает его (… отчасти). Канда тоже видит этот тусклый, вечно ускользающий свет (чёрт бы его побрал, а!). И, удручённо взглянув на луну, зачем-то спрашивает себя: «Ну… и что сделал бы тупой Стручок?» После чего в грязном уличном закоулке дарит ему, своему непримиримому врагу, самое драгоценное, что вообще только можно подарить. Дарит ему то, что просто так, ни за что ни про что подарили ему самому. Канда даёт Линку шанс. Ругая себя на чём свет стоит. И прав был Тидолл, когда говорил, что учиться всегда тяжело, но переучиваться — ещё тяжелее. Прав был Мари, повторявший, что каждый плохо усвоенный урок оставляет глубокую зарубку. Но мудрее всех был величайший ум современности Дэйся Барри, непрестанно стонавший: «Да в гробу видал я вашу вонючую учёбу!» — Ходи и оглядывайся, — ядом сплёвывает Юу сразу после, убирая Муген в ножны. И да, это неприкрытая угроза. Стручок не собственность Ватикана и не добыча Рувилье. Он не пешка в руках пешки по имени Говард Линк. Их там, в этих скворечниках, вообще ничему не учат, что ли? Свет нельзя заковать в цепи и заточить в темнице. — А тебе, — этот всегда всем выкающий птичий потрох говорит ему «ты» так, будто раздаёт пощёчины, не снимая перчаток, — следует немедленно вернуться в Орден. Не хватало Уолкеру ко всем своим текущим проблемам прибавить возню с ещё одним падшим. Впрочем, не думаю, что мне стоит подробно расписывать риски всей этой затеи. Уверен, ты и сам отдаёшь себе отчёт в том, насколько проблематичны твои намерения, — всё-таки клюёт его в спину напоследок вместо «спасибо». И нет, Канде определённо не мерещится двойной смысл его слов. Сочувствия как не бывало. Теперь ему хочется забить скотину Линка ногами — до самой смерти и чуть дальше. Чтоб уж наверняка. * * * Точно так же ему хочется взять в руки пианино и забить им, как гвоздь в крышку гроба, Четырнадцатого, возомнившего себя хозяином чужой жизни и действующего так, словно он подброшенный кукушонок, выкидывающий из родного гнезда остальных птенцов. Бедолага Джонни, лежащий на кровати со свёрнутой шеей, кровь Стручка, стекающая по лезвию Мугена (опять, опять, опять), и чужой блеск в знакомых глазах — будто у Канды отобрали дом, которого у него нет и никогда не было. Точно так же ему хочется, не жалея себя, пробив мыслимый и немыслимый уровень синхронизации, забить ту тварь, что пролезла к нему в голову и, покопавшись в ней грязными пальцами, чуть не отобрала причину его возвращения к жизни. — Спасибо, Канда, — улыбается искусственно созданное воспоминание, стоя вполоборота. Как стояла и улыбалась другая, на фоне лотосов; те же тонкие черты лица, белёсые ресницы, даже волосы у них почти одной длины теперь. Чистой воды издевательство. — Позаботься об Ордене. Точно так же ему хочется забить Стручка, когда тот проваливается в сраные врата прямиком из генеральской повозки: говнюк улыбается, как улыбался в Североамериканском подразделении умирающий, выпотрошенный и сотню раз пережёванный, преданный всеми, себе не принадлежащий Алма. Как улыбаются перед смертью все те, кого он каждый раз не успевает спасти в своих кошмарах. Честно говоря, Граф и тот улыбается приятнее. Честно говоря, с выбором причин для возвращения к жизни у него прям настоящая беда. * * * Канда устал. Канда чертовски устал. Подумать только, ещё несколько дней назад Мари постучал к нему в комнату и тихим, почти беззвучным шёпотом (половину слов Юу разбирал по движению его губ) сообщил о планах тихушника и задрота Джонни отправиться на поиски сомнительных приключений — тех самых, у которых белые волосы и тринадцать чёрных, приносящих несчастье кошек за пазухой. — Я решил, что тебе это нужно, — как на медицинском консилиуме заключил Мари. — А то шатаешься по углам, словно тень неприкаянная. У бедной Миранды сердце разрывается при виде тебя. — Н-да? Отчего же? — вздёрнув бровь, неприятно оскалился Канда. — Да не быкуй. Просто ты ей напомнил её саму. Ну, до вступления в Орден… Дальше уже Юу не слушал. В ушах стучало так, что сил хватило лишь молча проводить Мари к выходу и закрыть за ним дверь, не сломав ничего и никого в процессе. Нойз, видимо, вовремя вспомнил о благоразумии и больше ничего говорить не стал. Он и так сказал слишком много. Докатились, подумал Юу в тот вечер с подступающим ужасом, боясь взглянуть в зеркало и увидеть там дребезжащую дуру Лотто. И пошёл собираться в дорогу. Чтобы что? Правильно, чтобы таскаться по грязным кабакам; выслушивать бессмысленное затравленное тявканье; чтобы в вонючем клоповнике, как белоснежкин гном, караулить чужой сон; чтобы падать с неба жопой в грязь и получать удары током. Но, ныряя за Стручком в неизвестность, крепко-накрепко впиваясь пальцами в его ногу, легко выпуская при этом из рук Муген, он и сам, уже в полёте, ясно для себя понимает — да, ему это действительно, чёрт возьми, нужно. И неприкрытая злоба в серых глазах лупит по этому едва зародившемуся пониманию трёхконечными ременными бичами, причиняя слепящую, неизъяснимую боль. С той же изнуряющей частотой, с какой каждая новая попытка Юу коснуться Стручка моментально наказывается ударом по рукам. — Что ты прицепился ко мне как банный лист?! Откуда я знаю, где мы? Всё, чего я хотел — это быть подальше от вас! Что ж. Справедливо. Меньшее, что можно сделать в ответ — молчаливым козлом отпущения подставляться под чужой, заслуженный гнев, пока на чувстве вины живого места не останется. Но вот ведь несчастье: Юу не святой, не жертвенное животное и даже не холодное оружие Бога. Покойные Зу Мэй, Эдгар и Тви Чан не дали бы соврать — эксперимент под названием «Канда Юу» не удался, подопытный так и не оправдал возложенных на него ожиданий. Слишком много в нём оказалось неукротимой человеческой жажды и свирепости, идущих вразрез с христианскими добродетелями и клиническими рекомендациями. Второй экзорцист Канда Юу должен был умереть ещё в детстве, потому что никогда не умел вовремя остановиться. «Давай я аккуратно, почти безболезненно прирежу тебя», — настолько спокойно, насколько возможно в данной ситуации, думает он, уставившись на взъерепенившегося Стручка. — «Затем себя. И мы все наконец выспимся вот прямо под этим деревом». Уже на третий день безумной чехарды ему кажется, что это звучит как вполне себе выгодное предложение для всех сторон-участников. Но эпоха простых решений закончилась. Ещё в день их первой встречи. С тех самых пор такой опции нет. С тех самых пор всё только с матами и через жопу. — Мудила, ты хоть понимаешь, каково сейчас Джонни, бросившему дело всей своей жизни ради тебя и добровольно ставшему целью Ордена? — страшным похоронным голосом припечатывает Юу, перед глазами снова видя толстые стены подземелий Матила, и себя, пославшего на хрен возможность прямо там прекратить собственные мучения. — Я тебя спрашиваю, ты, мать твою, понимаешь, каково было тому же Риверу брать на себя ответственность за чужую жизнь? Неуклюже, неловко, но Канда впервые пытается говорить на языке тошнотворной морали, и да, если придётся гавкать, чтоб его слова наконец дошли до Стручка, он будет гавкать — терять уже, собственно, нечего. Правда, не учёл, что имеет дело не только с совестью всего человечества и, по совместительству, уличным фокусником, но и с заправским акробатом. «Сколько ж ещё мне за тобой бегать-то, а?» Лишь когда Муген — привычно уже, — прорезает красную толстую кожу с белеющим на тыльной стороне ладони крестом, разговор начинает клеиться. Ну хоть что-то в этом мире всё-таки неизменно. Нет, с таким невыносимым нравом в Шестой лаборатории Стручок тоже долго бы не протянул — его усыпили бы от греха подальше день на третий. И мысль эта кажется неприличной и постыдной только потому, что в голове Юу она звучит как грёбаный комплимент. Текила. Всему виной палёная текила. Слушая наконец его признание, узнавая о причинах его побега из Ордена, Канда стоит с катаной наперевес, смотрит на стоящего на коленях, вечно обо всех пекущегося глупца. И отстранённо, как умалишённый (как вечно не к месту эстетствующий пердун Тидолл), думает, что, наверное, можно было бы переименовать всех ангелов в алленов, — так даже было бы точнее. Палёная текила, смешанная с такой же палёной водкой. А ещё он думает, что (пока их окончательно не прибила и не поглотила дружная толпа всех желающих) ему нужно как следует объясниться с этим идиотом-смертником. По возможности, старательно не посвящая в первопричины своих фатальных ошибок. И попросить у него прощение. За всё то, что, разумеется, прощению не подлежит и подлежать не должно. Канда знает, что не из тех, кого можно прощать. Он не настолько тупой, чтоб рассчитывать даже на понимание. Просто ему надо успеть сделать столько всего. А стерпеть, стиснув зубы — и того больше. «Да что ты вообще обо мне знаешь?!» — кричал Стручок в Североамериканском подразделении в ответ на страшные, несправедливые обвинения в свой адрес. И был прав. Ничего. Канда так отчаянно пытался не подпускать его к себе, что не узнал ровным счётом ничего о мальчишке, ради которого всё равно в итоге пришлось перестраивать себя до основания. И этот упрёк торчит поломанным копьём где-то под левой лопаткой. Надо начать хотя бы с него, думает Юу. Время неумолимо затягивает свою серую петлю на шее, цифры и деления циферблата впиваются в кожу костяными шипами, оставляя следы — подобно ножу, оставляющему непонятные иероглифы на стволе дерева. Не текила и не водка. Бомба с таймером тикает внутри него самого, оглушая. Но, конечно же, Стручок и тут умудряется наплевать на условности, на чьи-либо планы и обстоятельства: он признаётся, что видел — закрытое на сто замков, заколоченное досками и зарытое в землю — прошлое Юу. И почему-то извиняется. Искренне. Сам. И очень хорошо, что Канда теперь уже не стоит, а разумно сидит на продуваемом ветрами Калтон-Хилл, в стилизованной под античность беседке, построенной, если верить табличке, в честь философа Дугалда Стюарта. И довольно хреново, что всё, на что он способен сейчас — это молча смотреть на вечерний Эдинстон, чувствуя себя при этом куда большим клоуном, чем все клоуны вместе взятые. Клоуном, которому даже грим не нужен. Клоуном по праву рождения. Осталось только научиться плясать и при этом детей не распугивать. Появление акума впервые в жизни как нельзя кстати. Ещё бы сразу же после, на десерт, конец света организовал кто-нибудь, чтоб больше не было нужды смотреть в глаза мальчишке, которому при всём желании — теперь уж точно — не соврёшь. Канда делает глубокий вдох. Канда делает глубокий выдох. Берёт в руки Муген, поднимается. — Хорошо, что мы ушли подальше от центра города, — говорит он, чтобы хоть что-то сказать. Не жонглировать же, верно? И застывает, замечая нечто жёлтое, похожее на россыпь морозного утреннего света, — прямо в сияющей рванине активированной Стручком Чистой Силы. «Тим!» — первое, о чём он думает, забыв про окружающих их акума и про то, что останки золотого голема сейчас трясутся в повозке далеко-далеко отсюда. На долю секунды всё перед глазами вдруг обретает пугающую чёткость, один только Стручок идёт рябью, словно отражённая в реке луна. Но лишь на долю секунды. Мгновение спустя жёлтые блики начинают обретать форму. И это форма цветов. Весенних. Первых. Их ещё называют «барашками» и «небесными ключиками», иногда даже «подснежниками». Существует глупое поверье, будто бы их любят феи. А ещё они лечебные. И пахнут — тонко, едва уловимо, — диким лесным мёдом. — Когда закончим с акума, пожалуйста, выслушай мою историю, — спрыгнув на каменное ограждение и стянув накрывший седую голову капюшон, оборачивается ни о чём не подозревающий Стручок. А Канда стоит, как стоял, словно памятник Дугалду Стюарту, так и не вынув Муген из ножен. И далеко не самая светлая, но определённо верная, бесспорная и, в некотором смысле, философская мысль отзывается в его тяжёлой голове: «…А куда ж я, блин, денусь-то».