Flower boy

Надругательство над мёртвыми — ничто, на самом деле. Этим ни одного экзорциста не пристыдишь — такая работа. Но есть вещи куда пострашнее, и от них даже всегда надёжный Муген не спасает. Да и вряд ли на всё белом свете отыщется оружие, способное защитить от шока, страдания и глухого непонимания в глазах человека, ради которого ты собрал по кускам и впервые обрёл самого себя; которого так долго искал; которого наконец-то нашёл; которого лишь сейчас по-настоящему, как следует разглядел и оценил; и которого вот-вот потеряешь вновь. Кулак врезается в лицо с такой силой, что Канде, глядя на хрупкого с виду Стручка с его мягкими волосами, успокаивающим голосом и сахарными ключицами, с его ранами, истощением и бесконечными страданиями, хочется почти восторженно выдохнуть: «Вот сучёныш, и тут наебал!» — Повтори! — снова удар, на этот раз в живот. — Давай, мерзавец, повтори, что ты только что сказал! Гад, ублюдок, скотина… Они катаются в грязи на потеху прохожим, и Канда бьёт его в ответ — слабее, чем мог бы, но достаточно сильно для того, чтоб дать Стручку беззастенчиво отвести душу. Плевать, что их обнаружат. Если боль не выплеснуть, она все кости обглодает. Уж Канда-то знает. — Парни, вы что творите?! — беспомощно вопрошает подбежавший к ним Джонни. — Ненавижу! — оттаскиваемый генералом от Канды Стручок пинается и всё ещё пытается дотянуться до него кулаками, но, очевидно, будь его воля — он бы уже отгрыз Канде лицо. — Не-на-ви-жу-у-у… «Да пожалуйста», — отряхнувшись после и, к сожалению, в защитном, а не в равнодушном жесте скрестив руки на груди, думает потрёпанный Юу. — «Смотри, бей, матом крой, да хоть в ботинки ссы. Только не мешай мне спасать тебя, договорились?» Он знает, что этого недостаточно. Что помимо умения слушать, помимо готовности убивать и умирать, помимо возможности — лучше других — понимать и разделять это чудовищное чувство вины, эту непрестанную боль, — помимо всего этого, ему предстоит сделать самый, наверное, для него непростой шаг. Научиться говорить. И тут главное не ляпнуть лишнего. Не усугубить. Умирать было легче. * * * Деваться совсем некуда, поэтому Канда вынужден прикладывать некоторые усилия, чтоб, сразу после воссоединения с остальными, не замечать удивлённые, пристальные, задумчивые взгляды Тидолла и укоряющие, пронзительные, обличительно-насмешливые взгляды вновь объявившейся Вороны. Канда думает об этом ровно три секунды и с каким-то странным облегчением для себя решает, что ему всё равно. Ему больше не хочется тратить силы и остаток жизни на то, что не имеет смысла. Чего ему теперь хочется (как в приступе лихорадки, вопреки всем опасениям и откровенному неумению), так это отзываться на любое бормотание Стручка, на любое его хмыканье и писк. Дёргать его за хвост хочется, занимать место рядом с ним, задевая плечом, мельтешить перед его глазами… Особенно когда приходит полное понимание того, что Юу, на самом деле, хуже, чем никто для него. Хуже, чем пустое место. Что Юу тот, кто просто взял и, абсолютно беззащитного, добил его, — и сделал он это не в Североамериканском подразделении, нанеся ему Мугеном смертельную рану, не сегодня, озвучив своё намерение вскрыть могилу его приёмного отца, а гораздо раньше. Когда поступал со Стручком так же, как поступали с ним все те, кого он сейчас сам, собственными руками обезглавил бы. Напоминание о том, что время не повернуть вспять, как бы ему того ни хотелось, — вот, пожалуй, главный его лейтмотив. Его личное проклятие, требующее от Юу невозможного — смирения. Вернуться и переиграть свой гнев и страх; вернуться — и разрешить себе вкусить хоть немного счастья, заплатив за него «райскими кущами», иллюзией собственной «неуязвимости», — хочется. Всегда таким запоздалым, невыполнимым желанием. Но, помимо необратимого прошлого и обманчивого будущего, есть ещё и настоящее, за которое он теперь несёт ответственность — чужое, не его. И это, будто краденое, пеплом рассыпающееся в руках, свечой на морозе затухающее настоящее — самое дорогое, что у него есть сейчас. Его новый, пока толком неопробованный меч, его тяжёлый щит и его самый крепкий костыль. Канда откровенно, без всякого стеснения изучает точёный профиль, слушая по второму кругу краткую историю о подкидыше, которого, лизнув в руку, приручил дрессированный пёс, — и повторяет про себя имена и фамилии всех, кто отравил ему жизнь; кого обязательно нужно будет найти, откопать и призвать к ответу. Стручок-то, святая простота, может хороводы водить хоть с Молохом, хоть с Баалом — пускай. Чем бы дитё ни тешилось, лишь бы не вешалось. Канда прекрасно справится со всем дерьмом в одиночку. Он будет ненавидеть его обидчиков и мстить каждому из них — за него. Уж его-то гнева хватит с лихвой. Только вот себя он всё равно ненавидит сильнее. — Застряв в подсознании Неа, я слышал, как ты звал меня… — признаётся Стручок Гиллу. «А тогда, в Париже, приколотый к стене собственным мечом, ты услышал, как я звал тебя?» — пытается угадать Канда. — Я видел тебя, Линали… и всех… дома… «А я… я был там?» — думает Канда. И сам же отвечает себе в сердцах: «Иди к чёрту, Юу. Ты же так старался, из кожи вон лез, делал всё, лишь бы не быть причастным. Радуйся. Хоть в чём-то ты преуспел». Так-то он тоже в этот приятный вечер не остался без внимания, — и ещё какого, грех жаловаться: «Да так я и сказал, где могила Маны, ага! Такому, как ты!» — вот что выкрикнул ему в лицо Стручок, в одной фразе умудрившись собрать ответы на все интересующие его, такие смешные и нелепые вопросы. Всего лишь слова обозлённого и очень уставшего подростка. Всего лишь горькая обида, копившаяся в его сердце всё это время, искренняя и честная. Полный решимости, Юу вдруг опускает глаза, как раскаявшийся перед казнью преступник. У этой невидимой боли нет названия и нет от неё лекарства, но тревожное понимание, с каким прощупывает его своим заботливым взглядом Тидолл, освобождает Канду от лишней тяжести — знающий его лучше других, генерал не требует слов сейчас и не потребует их после. Хоть так. Самое смешное в этой ситуации как раз то, что Канда её давным-давно просчитал. Знал, что так будет. Потому что только так — правильно. В конце концов, он здесь, чтоб отдать долг, а не чтоб исправлять то, что сам слишком много раз ломал, топтал и под конец сжёг, не оставляя себе никаких шансов. Он здесь, чтоб в зубах притащить все нужные артефакты к ногам Стручка, все необходимые ключи и инструменты; чтоб дождаться, по возможности, его победы над всеми этими неразрешимыми обстоятельствами и — тихо свалить в туман. Схема — проще не придумаешь. Никаких лишних эмоций, никакой саморефлексии, одно сплошное, максимально эффективное действие для достижения цели. Но что-то всё равно продолжает душить и одновременно раздирать его изнутри, не давая покоя ни телу, ни мыслям, ни душе. Интересно, пробуждение ноя ощущается так же мерзко? Говоря о мерзостях… Даже продажной Вороне удалось заслужить место в сердце Стручка: на шпиона Рувилье этот дурень напрыгнул с той же радостью, с какой запрыгнул бы, наверное, в последний вагон, везущий его в страну, где не существует долгов Кросса. И это насколько же надо быть хуже, чтоб проиграть безвольному ватиканскому следопыту? Насколько надо быть хуже, чтоб оказаться на месте Канды? «Не делай вид, что не знаешь, насколько», — жёстко, по-генеральски осаждает он сам себя. — «Заткнуться и сфокусироваться на решении отчасти тобой же созданных проблем — вот что сейчас важно». Но почему-то то, как Джонни крепко, словно родного, прижимает Стручка к себе и то, как Стручок запросто, словно родного, хватает Ворона за нос; почему-то то, как рядом с ними Стручок не комплексует из-за своей руки; то, как легко сам просит и позволяет этим двоим быть с ним, продолжать с ним его путь, — почему-то это кажется важнее. — И всё же удивительно, как вы друг друга не поубивали, пока ждали нас, — по сотому разу проверяя, все ли кости у Стручка целы, вновь поражается Гилл. — Кому рассказать в Ордене — не поверят же. Ещё и обидятся, что выдумываю глупости всякие, лишь бы не работать! Вера Джонни в то, что однажды он вернётся в Орден и будет рассказывать всем о своих приключениях, попахивает серьёзным диагнозом. Но это именно тот случай, когда Канда хочет, чтоб болезнь оказалась заразной. Чтоб этот страшный, неизлечимый вирус поразил Стручка, затуманил его рассудок и заставил поверить, что ледяной клетки, в которой он себя запер — не существует. Пускай уж будет блаженным, чем самым несчастным человеком в мире. — Н-да. Ущерб, причинённый Апокрифом и Графом вместе взятыми не кажется таким страшным, зная ваш темперамент и склонность решать любые спорные вопросы грубой, животной силой. — Линк, ты в меня совсем не веришь, да? — грустно улыбается Стручок, весь вечер ласковым щенком заглядывая «бывшему» инспектору в глаза. — Я верю… — он осекается, вновь хватаясь за золотой крест, висящий у него на шее — как утопленник за камень, к которому привязана верёвка. — Верю в вашу неуклюжую дипломатичность, Уолкер, которая иногда даёт свои положительные результаты. Но никак не в ваш с экзорцистом Кандой тандем! Уж извините — в своё время насмотрелся. — А по-моему, ребятки молодцы. Не растерялись, оказавшись в непростой ситуации, объединились перед лицом возникшей проблемы и общими усилиями справились, — примирительно улыбается Тидолл. — Я рад, что всё хорошо закончилось и что все мы снова вместе, делим друг с другом хлеб и общие тревоги. Думаю, надо ценить такие моменты, сам их факт, а не искать причины. — Но именно в причинах, как правило, кроются ответы, — сухо возражает Ворон, помешивая ложкой чай. — И что ты собрался вынюхивать? — хмыкает Канда, устав от его дотошной рожи так, как не уставал даже от самого себя. — Тебе срочно нужно знать причины, по которым мы со Стручком не перегрызли друг другу глотки, застряв на несколько дней в Эдинстоне? Подробный отчёт об этом напишешь и тут же отправишь своему дражайшему начальству? Ну тогда записывай: мною, Юу Кандой, и Стручком было принято волевое решение торговать собой на улице. — Что… — застывает Джонни. Кусок торта с его вилки шмякается на пол, никем не замеченный. — Простите? — возмущённо поднимает брови Ворон, звякнув ложкой о фарфор. — Голод — не тётка, — поджав губы, кивает Стручок, смущённо соскабливая ногтем засохший соус с манжеты. — И так как ночью мы усердно работали, а днём отсыпались, у нас со Стручком просто не было времени ругаться. — Если это вершина вашего остроумия, то с неё совсем не больно падать. — Нет, что ты, какое остроумие. Я лишь пытаюсь быть полезным Центру. — скалится Юу, силясь повторить деловые интонации Линка. — Количество клиентов и заработанных денег, качество оказываемых услуг и частота наших походов в туалет, надеюсь, для рапорта не требуются? Если что, генерал Тидолл может снабдить иллюстрациями для пущей информативности. Не забудь, кстати, добавить в конце важную деталь — клиенту по фамилии Воронья-Жопа в услугах было отказано по причине: «Иди воняй в другом месте, подстилка Рувилье». — А-а-ауч… — прикрыв рот ладонью, со смесью удивления, восторга и — даже — уважения смотрит на Канду Стручок. И под этим взглядом хочется делать всё то, что он так редко позволял себе делать раньше: веселиться, валять дурака, дышать полной грудью и не думать о том, что снова просрал всё на свете. — Ну вы даёте! — отставив тарелку с десертом и утирая слёзы, хохочет Гилл. — А я уж было… ох, честно говоря, я чуть было не купился! Вы оба вдруг стали такими серьёзными! Никогда ещё не видел, чтоб вы, ребята, подыгрывали друг другу. — Спелись… — презрительно скривив тонкие губы, вздыхает Ворон в свою чашку. Тёплая ладонь генерала мягко опускается на плечо Канды, отвлекая его от маленького, но такого важного триумфа: — Юу, сынок, — в добрых печальных глазах его плещутся и отцовская боль, и отцовское принятие. — Но вы хоть предохранялись? * * * — Уснул, — шепчет Джонни, активно показывая на Стручка, уткнувшегося лбом ему в плечо в самый разгар спора между Тидоллом и Вороной на тему пассивного нигилизма. — Умаялся, — кивает Тидолл. — Тяжко ему сейчас приходится. Ну что, можно перенести его наверх, в одну из спален? — Проснётся, — возражает Гилл. — Тогда на диван переложим, — предлагает генерал. — Ну, вы пока об Уолкере позаботьтесь, а я посуду соберу. — Я помо… — приподнимается с места Линк, намереваясь взять на руки Стручка, но, ловя на себе предостерегающий взгляд Канды, неохотно берётся за тарелки. — Я помогу вам, генерал. — Премного благодарен! Ограждать Стручка от подлой, двуличной Вороны бессмысленно, — и уж точно не Канде указывать, кому и с кем лучше дружить. Желая сохранять со всеми нейтральный статус «не-друга», он чуть не стал злейшим врагом тех, кого так — по-настоящему — рад был видеть, вернувшись из Матила. Но его неистребимое желание защищать то, что сам же разбил, выросло из боли, горького осознания и вины; оно сильнее, чем разум, сильнее, чем воля. Живущее само по себе, стихийное и дикое — как горящий лес или обрушивающееся на остров цунами, — оно считает Стручка непреложно «своим». А «своё» Канда, как показала жизнь, умеет ждать, искать, убивать. Но не отдавать — отдавать он вообще ничего не умеет. Юу подходит и осторожно поднимает спящего — худой такой, даже не скажешь, что жрёт за десятерых. Тот сразу же обнимает его, вцепившись мёртвой хваткой. — Это рефлекс. — бесцветным тоном замечает проходящий мимо с грязной посудой Линк. — Когда он спит, ему надо что-то обнимать — голема или копилку, да хоть мусорное ведро, без разницы. — Без тебя бы, справочное бюро, ни в жизнь не догадался, — закатывает глаза Юу, незаметно выравнивая дыхание. — Погоди секунду, я подушку помягче положу, — суетится Гилл, пока Канда послушно стоит и внимательно смотрит на Стручка. Когда этот недомерок спит, он почему-то кажется взрослее и серьёзнее — такое выражение лица часто бывает у Комуи в моменты принятия непростых решений. Наверное, дело в отросших волосах. С ними он кажется другим. -… Канда? — М? Сколько он так простоял, задумавшись? Судя по кислой мине Вороны, прислонившейся к дверному косяку и пристально изучающей его, — достаточно, чтоб прошлый Канда почувствовал себя дураком. Но Канда сегодняшний готов простоять так ещё сто часов, на радость себе и всем зрителям. Поведёшься с циркачом — научишься перфомансу. — Я говорю, готово. Можешь укладывать, — мягко улыбается Джонни. Канда опускает Стручка на диван медленно, аккуратно, как святыню на алтарь. Или как мертвеца в гроб. Гилл ловко просовывает между ними банку с Тимкампи, и чужие руки, нащупав гладкое стекло, тут же отпускают Юу, награждая — свободой, холодом, пустотой. — Думаю, он очень скучал по нам, по всей этой домашней обстановке, — умиляется Гилл, стянув со Стручка сапоги и укрывая его одеялом. — Аллен и Линали, наверное, единственные экзорцисты, искренне считающие Орден своим домом. Я уверен, ему нас очень не хватало. — Мы не Орден, — косится на него Юу. Гнилому Ордену, как выяснилось, не нужен добросовестный экзорцист Уолкер, ему нужен Четырнадцатый — так сильно, что Рувилье готов запачкаться даже в семейных интригах Ноев. Ордену нужны мозги Комуи Ли и ноги Линали Ли, а не их доброе отношение. Ордену нужны свои сильные Нои и свои послушные акума. — Но мы — это именно то, что делает Орден для них домом, — слишком бодро возражает Гилл, сам едва стоящий на ногах после всей нервотрёпки и беготни. — Мы все: шумные, злые по утрам, проливающие кофе, теряющие важные документы и пуговицы, забывающие поздравить друг друга в праздники, спорящие по мелочам, отзывчивые… — Да всем просто деваться некуда. — Вдруг обрывает поток его мыслей Ворон. Раздражённо, обречённо. И уходит на кухню. Прав, конечно. Деваться ведь и правда некуда, поэтому, глядя на Стручка, Канда вынужден прикладывать некоторые усилия, чтоб не начать давать обещания, которые сложно выполнить. В конце концов, ещё ни разу его это до добра не доводило: у обещаний, как выяснилось, есть неприятное свойство преследовать его даже после смерти всех тех, кому они были даны. Только вот Стручок живучий как таракан, — и Юу давит в себе навязчивое желание схватить его прямо сейчас за грудки и вытрясти из него самого клятву — во что бы то ни стало продолжать в том же духе. Идти без остановки, напролом. Если надо — карабкаться. Как когда-то с чемоданом наперевес карабкался по камням в непроглядную высь, пытаясь по собственной воле во что бы то ни стало попасть в проклятый Чёрный Орден. Ещё отчаянней из него хочется вытрясти клятву жить — просто и без лишних заморочек; жить с той же детской наглостью, с какой он врывался всё это время в чужие, наглухо заколоченные жизни, меняя их бесповоротно и одной тупой улыбкой не давая возможности спокойно умереть. С него хочется взять столько обещаний, клятв, обетов и присяг, что Канда даже теряется, с чего именно начать. Но где-то глубоко в подсознании, из самого тёмного угла, кусачая, зловредная мыслишка тихо шепчет: «Глупый. Смешной. Дурной. С карточных шулеров, с королевских шутов и ходячих мертвецов никогда и ничего нельзя требовать… … и уж тем более с луча надежды». * * * Он терпеливо дожидается, когда в доме погасят свет, садится напротив дрыхнущего Стручка и смотрит попеременно: то на него, одетого в лунный свет, как в погребальное платье, беспокойно царапающего во сне чёрными когтями банку с Тимом, то на обновлённую рукоять Мугена — белое цука-ито на красной коже. Раньше было наоборот. Раньше всё было немного наоборот. Перед уставшими глазами снова пляшут чёрные буквы на белом: «Прошлой ночью я пересёк замёрзшее лоно реки. На меня посмотрело женское лицо; это была картина вечного покоя. «Она спит», — сказала замёрзшая река. «Я буду раскачивать её туда и сюда, и петь ей. Пройди осторожно, о лунный свет; проходи осторожно, чтобы не разбудить её».* Нет, если Стручок решил его презирать, так даже лучше. Безопаснее для всех. Ведь для того, чтоб искупить свою вину, совсем не обязательно скакать с ним по лужайкам за ручку и обмениваться любезностями. Канда, конечно, не лунный свет и уж точно не свет надежды, но тоже умеет ходить осторожно. Правда, также Канда знает (прежде всего себе на горе и теперь-то уж наверняка), что дело не только в вине и долге. А следовательно, понадобится не некоторое, а огромное, гигантское количество усилий. На короткий миг он до боли вжимается затылком в стену, прикрывает глаза и просит — у всякого, кто способен слышать и выручать, будь то Бог, будь то чёрт, да хоть абсентовая фея с Дугалдом Стюартом под мышкой, — чтоб не настал тот день, когда он начнёт скрываться от Ордена под различными предлогами, ходить по пятам за Стручком и угрожать всем встречным-поперечным сопливым беспризорникам, защищая его безумие, как делал это придурок Кросс. Пальцы машинально оглаживают рукоять катаны — бережно, как касались бы цветочных лепестков, как закрывали бы веки покойного, как повторяли бы рисунок шрама на лице. Как это всё-таки правильно, что на теле остаются шрамы, думает Юу, не имея ни одного. Может, именно они, точнее память, заключённая в них, помогут Стручку не спутать себя с кем-то другим. «Главное», — твёрдо напоминает он себе перед тем, как его окончательно сморит в сон, — «не смотреть им с Джонни вслед во время прощания». Потому что ничего нет хуже, чем смотреть в спину уходящим.