Flower boy

Верховные генералы молчат, как и Хевласка, как и кардинал, как и подонок Рувилье. И если Комуи перестанет нервно поправлять очки каждые шесть секунд, будет совсем тихо. Как в морге. — Предательство есть предательство, — отзывается наконец одна из генеральских кукол, восседающая на мраморной скамье в специальной ложе с остальными четырьмя. Они препарируют Канду уже час и двадцать пять минут. Щиплют нервы пинцетом. — Предавший раз, предаст и десять, — вторит ему другая кукла. — В твоих глазах, Юу Канда, мы видим всё. Всё, кроме желания служить Богу. И Канда прикладывает миллион усилий, чтоб не вскинуть голову с вызовом, зло, надменно щурясь на своих судей, скрытых в тени огромного церемониального зала. Забавно слышать подобный упрёк от тех, кто разговаривает через безликих идолов, боясь показать собственные глаза. Но надо терпеть. Терпеть-терпеть-терпеть. Они, вся эта шайка власть имущих, сейчас не главная его цель и не стоят того, чтобы идти с ними на открытый конфликт. Пока. Сейчас они лишь препятствие на его пути, обход которого стоит определённых жертв. Канда готов к ним — ко всем. Он бросает взгляд на высеченные в стенах рельефы и расставленные по периметру статуи святых и ангелов — не то, не те. Прикрывает глаза — и лишь тогда наконец находит того единственного, в которого уверовал и ради которого пришёл сюда. Опускается на колени. — Раскаяние… Думаешь, оно поможет? Перед прыжком в заслуженный котёл всякий грешник полон раскаяния. — Ровно, если не равнодушно, говорит четвёртый Верховный генерал. Они всё давно уже решили. — У тебя был шанс доказать свою преданность, но ты не оправдал звание апостола Бога. Твоя вера оказалась слаба, Юу Канда. — И тем не менее, — вклинивается в их монотонный гул низкий, скрежещущий голос специального инспектора Рувилье. — Тяжёлые времена требуют от нас взвешенных решений. Небеса не смотрят на статус и закон человеческий, для них мы все равны! И разве наше с вами решение служить Богу не проверяется ежечасно? Разве этот экзорцист, — он взмахивает рукой в сторону Канды так, будто ударил бы его, если бы тот стоял чуть ближе, — не испытание, посланное нам с вами небесами? Что мы готовы сделать ради победы в великой войне? Убить лучшего нашего солдата? Или дать ему шанс исправить то, что натворил под воздействием Ноевой магии… — Он во второй раз сбежал, не поставив Орден в известность… — Он сделал это, чтоб лично уничтожить Уолкера и Четырнадцатого вместе с ним! Канда скорее чувствует, чем видит, как едва заметно вздрагивает высокий, всегда такой самонадеянный Комуи — очки хрустят в кармане его халата, сжатые в кулаке. — Вы, инспектор, не можете знать, — качает головой пятый генерал. — И, насколько нам известно, Уолкер всё ещё жив. Они говорят об этом, как о непростительной ошибке, как о грехопадении. Явись Стручок к ним сейчас с нимбом и крыльями за спиной, с Божьей печатью и ключом к спасению всего человечества, — они бы сожрали его в один присест, как стая гиен, оторвав и нимб, и крылья. — Да. Вы правы. Я не могу знать всего. Но я верю. — Вкопавшись ногами в каменный пол, резко отвечает Рувилье. Капелька пота стекает по его виску вниз, за накрахмаленный воротник. — И призываю к тому каждого, кто носит крест на своей груди! Тишина давит на кости подобно стальному прессу, вынуждая обдумывать те вещи, которые ещё три месяца назад оказались бы билетом в дурдом: сговор с Малкольмом Рувилье, вернее — грубый шантаж с использованием таких волшебных слов, как «ваша пронырливая Ворона», «Четырнадцатый», «планы Мариана Кросса», «двойная игра» — это уже дно дна или ему, свежеиспечённому интригану Канде Юу, всё ещё есть куда падать? Насколько ускорит его провал такой сообщник, как Рувилье? Через сколько примерно дней (часов?) один соучастник попытается избавиться от другого? Тидолл, заручившийся поддержкой Сокаро и Найн, в опасности не меньшей. — Вы берёте на себя ответственность? — вдруг спрашивает сидящий поодаль от всех кардинал, до сего момента хранивший молчание. — Да, — поднимает на него глаза Юу. — Вы. — Кардинал не смотрит на него. Он смотрит на инспектора и Комуи. — Готовы отвечать за дальнейшие действия этого экзорциста? — Да, — отвечают Рувилье и Ли. — Вашим положением, вашими жизнями… жизнями ваших семей? — Да, — повторяет Рувилье, быстрым, раздражённым движением руки в перчатке утирая вспотевший лоб. Комуи говорит «да» одними губами, как выброшенная на песчаный берег рыба, не вынимая руки из кармана, сквозь который уже проступает пятнами кровь. — Вклад семьи Рувилье в дело Святой церкви неоценим. — Голос кардинала ровный и вкрадчивый. Таким голосом выносят самые страшные приговоры. — И тем не менее, Малкольм. Так ли ты готов не на словах, а на деле быть равным среди держащих ответ? — Всегда. — Хорошо. — Глаза кардинала не обещают ничего хорошего никому из присутствующих. — Так тому и быть.

— XIV — Just got to carry what you can Have the heart of a giant But know you're a man

Они ходят за ним повсюду — как зоологи, изучающие дикое животное. Даже трусиха Миранда и та следит за его перемещениями, тут же докладывая остальной бригаде — куда объект их наблюдений пошёл, с кем разговаривал, как долго и в каком настроении пребывал. Ордену дорого обходится потеря Стручка — уж очень он всем нужен. Мысли о беглеце отвлекают экзорцистов и сотрудников научного отдела от их прямых обязанностей. Даже Чаоджи, искренне желающий мальчишке лишь всего плохого, во время тренировок рассеян и задумчив. — Вы не убили его? — вытирая полотенцем избитое в кровь лицо, задаёт он наконец вопрос, который мучает его далеко не первый день. Но говорит будто сам с собой. С собственной тьмой, незримым собеседником ловящей каждое слово. Канда хочет ударить Чаоджи снова, без предупреждения, сильнее. Ногой и с разворота. Хочет наказать его за непроходимую тупость, за наглость, за слепое подчинение чувству мести; даже за то, какой странной кажется его аура — будто к ней взяли и что-то инородное примешали. Что-то мутное, вязкое, отравленное. Но это всё, как обычно, лишь детские оправдания: на самом деле Канда хочет наказать через Чаоджи себя — в десятый, в сотый, в тысячный раз. Он хочет снова выудить из чужих глаз осуждение, ненависть, злобу, — и забрать себе все эти родные, знакомые чувства, в которых барахтался столько лет; в которых успел уже отрастить себе жабры. Так хронический алкоголик дрожащей рукой тянется к бутылке. Стручок не позволяет. Золотой, ярче солнца, он возникает в его голове и, стоя под дождём из первоцветов, говорит наставительно: «так проблемы не решают». Юу медленно выдыхает и закрывает глаза. Напряжение в мышцах постепенно уходит, багровый ожог — где-то там, внутри, между рёбер, — рубцуется. Остаётся лишь свет, — привыкать к которому приятнее, чем к боли и мраку, но не легче и не быстрее. Разумеется, глупо играть в христианское милосердие на скотобойне, глупо прикладывать к отрезанной конечности подорожник, и всё же… Да. Так проблемы не решают. Наверное, когда нечто подобное выдаёт человек, имеющий все основания возглавить мировое движение мизантропов, со временем начинаешь к нему прислушиваться. Слишком, до жути похожий на всех, кто был когда-то Канде дорог, чтоб с ним не считаться, и слишком непохожий ни на кого, чтоб его игнорировать; слишком похожий на него самого; роднее боли, загадочнее тайны, — в один, далеко не самый прекрасный день Аллен Уолкер путеводной звездой упал с неба в штормовой океан, бережно поднял Юу со дна морского, вырезал ему жабры и приколотил крылья. Гвоздями. Намертво. И губительные последствия этого эксперимента ещё только предстоит ощутить. — Нет, — делая глоток воды и стоя к Чаоджи спиной, говорит Канда. —… Почему? — он будто и правда силится понять. — Почему… Вы все… все вы… за него… за этого предателя… почему? Обернувшись, Канда понимает, что и этот вопрос был задан не ему. Чаоджи сидит, понурившись, злой и одновременно, как щенок, потерянный. На некоторые вопросы ответить может лишь один человек — тот, кто их задаёт. Поэтому Канда уходит, давая ему время. Прямо как Линали, которая из вежливости даёт ему возможность отдохнуть с дороги. Но и тут лишь вопрос времени, как скоро она придавит его своим каблуком к холодным плитам, выбивая вместе с кровью чистосердечное признание. Нет от любопытствующих покоя ни в тренировочном зале, ни в библиотеке, ни на крыше, ни в подвале. Нигде. — Не, но всё ж таки, Канда, признай — преимущество за нами! — доносится из соседней кабинки. — Мы все хотим знать, что там было, а ты не можешь бегать от нас вечно. Сдавайся. — Ты призываешь меня сдаться, сидя со спущенными штанами на толчке, Джиджи. Ты точно оценил все возможные риски? — Я хотя бы использую его по назначению, а не прячусь тут от добрых людей, как крыса! Эй, куда пошёл! Стоять, говорю! Он нагоняет его в коридоре, на ходу застёгивая ремень. — Ты когда это таким стал, а? Отвечай! — Каким же? — Сыкливым! — Руки хоть помыл? — Видишь! Видишь! Ты тему меняешь! А наш злюка Канда никогда ни от кого не бегал. Да, он всех с говном смешивал, да, он морды бил и в целом был не самым приятным человеком, но — он не ныкался по углам! Всё то время, что ты отсутствовал, мы, рискуя собственными шкурами, прикрывали тебя от Комуи. И вот, ты вернулся, и теперь уже Комуи что-то важное скрывает от нас! Тидолл твой тоже как-то подозрительно много времени стал с другими генералами проводить: постоянно шепчутся о чём-то, переглядываются. Даже Сокаро ходит с лицом человека, открывшего для себя мир дифференциальных уравнений! Нет, что-то тут совсем нечисто… Юу разворачивается на каблуках и Джиджи врезается в него. — Что? — спокойно спрашивает он, глядя сверху вниз. — Ну? Что ты хочешь от меня узнать? — М-гм, — учёный немного растерянно поправляет свои круглые очки, чешет указательным пальцем небритую щёку. — Как там Джонни? Что с Алленом? Что теперь будет с тобой? — Живой. Живёт. Буду жить. — Нет, мать твою, так дело не пойдёт! Снова развернувшись, Канда идёт дальше. Открывает дверь своей комнаты и каменеет. — Это, — он грозно тычет пальцем в спящего за его письменным столом Тимоти Хёрста, — что? — А что ты хотел? Ребёнок тоже переживает! Ты вот, может, и не замечал, потому что вечно нос от всех воротишь, а он от Аллена не отлипал, всегда караулил его с миссий, чтоб потом с Тимом побеситься. Аллен для него — семья, — Джиджи, не упуская возможность, нахально протискивается в комнату и умилённо, в какой-то степени даже гордо хмыкает: — Смотри-ка, а мальчонка рисковый, решил брать быка за рога — отправился в самое логово зверя. — Это я-то зверь? — Пока говорить нормально не научишься — да. Юу тихо вздыхает, подходит ближе, складывает руки на груди и упирается бедром в край стола. Пацан отрубился, зарывшись лицом в жёлтые страницы старого травника. Слюни растекаются по описанию борщевика. — Чёрт с вами со всеми. Через несколько дней об этом всё равно объявят официально, — говорит Канда устало. — Я теперь генерал. — Ты… что?! — Джиджи давит собственный крик, зажав рот рукой, и не может поверить в услышанное. Он отступает на три шага назад, мотает головой. Шепчет: — Свих-нул-ся??? И Канда монотонно, прямо как чёртова Ворона, поясняет: — Как ты понимаешь, это решение я принял вынужденно. Так надо, если я хочу… если мы хотим… помочь ему, — сосредоточенно глядит на ролики Тимоти, на цветные пластыри, покрывающие его колени и руки, на плюшевого, подаренного им Лотто Тимкампи, выглядывающего из нагрудного кармана. Хмурится. Закипает. На лице начинают ходить желваки. — Вру. Ты только посмотри на меня — вру, как мразь, а! Прав, во всём ты, старый леший, прав, крысам место в канализации… — Канда, спокойно… — Я решил стать генералом ради себя, Джиджи. Хочу спасти этот грёбаный мир, нас и Стручка всеми доступными средствами. И всё это — ради себя одного. Так я решил. Таково моё истинное желание. И потому я срать хотел на то, что об этом подумают другие. Так и передай остальным. Джиджи шумно выдыхает, упершись руками в колени, будто всё это время не дышал. Довольно крякает куда-то себе под ноги, с мальчишеским задором поднимает седую дредастую голову и хлопает его по плечу. — Я знал, старик. Я верил. Спасибо. Мы поможем. Мы с тобой. * * * Она стучит, прежде чем войти. Как будто в дверь пустой, опечатанной комнаты опального экзорциста Аллена Уолкера нужно стучать. — Обживаешь, я смотрю? Канда продолжает сидеть на чужой кровати, вытянув ноги и прислонившись спиной к изголовью. Он не подпрыгивает на месте, не дёргается, не выбрасывает из рук подушку, даже толком не злится. Всего лишь раздосадовано кривит губы. — Мари сдал? — Тимоти, — улыбается Линали, тихонечко прикрывая за собой дверь. — А ему Цукиками шепнул. Говорит, ты здесь частый гость. — В этой комнате больше солнечного света, чем в моей. Читать удобнее. — Именно поэтому ты бегаешь сюда по ночам? И что-то не вижу я никаких книг… — А я смотрю, этот шкет совсем распоясался, да? Ему и его невидимому дружку давно уже пора уши надрать. Генерал Найн ничем не лучше моего старпёра, такая же бесхребетная, когда дело касается дисциплины. — А тебе за твои дела ничего надрать не надо? — в её голосе просыпается что-то странное, чужеродное для них обоих, строгое и в то же время заботливое. Неправильное. Материнское. — Что это такое, я тебя спрашиваю, а?! Она, едва касаясь пола, подскакивает к нему, хлопает стопкой бумаг по голове и бросает их ему на колени. Приказы, приказы, приказы — и среди них приказ о присвоении ему, Юу Канде, генеральского звания. — Я думал, ты давно в курсе, — пожимает плечами Юу, отводя от неё взгляд, как провинившийся, но очень вредный ребёнок. — А я думала, ты скорее сдохнешь, чем станешь генералом, — глухо отзывается Линали. — Ну. — Канда беспечно разводит руками. — Нельзя сказать, что я не пытался, — и кривая усмешка ползёт по его губам. Молчание Ли возвращает ему серьёзность. Он устало трёт переносицу. — Не злись понапрасну. Я всё как следует обдумал, прежде чем принять решение. Времени у меня было полно. И я ж не сопляк какой, чтоб не понимать последствий. Всё я понимаю, Лина. Так что и ты меня пойми. Линали скрещивает руки на груди, грозно сводит брови и выдвигает нижнюю челюсть вперёд. Юу знает это выражение лица и эту позу слишком хорошо. Слегка поморщившись, он уже ждёт от неё нотаций на повышенных тонах. Возможно, с рукоприкладством. Но вместо этого она, задрав голову и всматриваясь в люстру под потолком, вдруг очень спокойно говорит, перейдя на китайский, как всегда делала, когда делилась с ним тайными мыслями и секретами: — Из всех возможных вариантов обращения к нему ты выбрал кличку «Стручок». Не «Уолкер», не «Пацан», не «Эй, ты». Словно боялся называть по имени, но отдалять от себя не хотел. И я видела, с каким аппетитом ты эти самые бобовые ростки уплетал вместе с лапшой. Да-да, видела. А он одного тебя называл «Дуракандой», никому из нас больше прозвище так и не придумал. Может, конечно, не успел, а может, мы просто его не вдохновляли. Теперь-то уж остаётся только догадываться. Канда, не желая встречаться с ней взглядом, рассеянно перебирает документы — ни один из них пока что не заверен печатью. Великий прокрастинатор Комуи опять оттягивает неизбежное. А может, слишком занят отстирыванием крови со своего белого халата. — И почему я сразу не обратила на это внимание… Знаешь, мне иногда кажется, я что-то важное прямо под носом у себя не замечаю. И это так бесит, ты не представляешь. Юу смотрит на её стиснутые до побелевших костяшек кулаки. Вот опять. Сейчас либо расплачется, либо лягаться начнёт. — Помнишь, ты в детстве увлекалась оригами? Говорила, это помогает тебе справляться со стрессом. Линали удивлённо смотрит на него, смешно округлив глаза и хлопая кукольными ресницами: — Помню, конечно. — Научишь? — Чему? — Ну. Цветы там всякие делать… Мне бы это сейчас помогло. Наверное. Хрен знает. Или забей? Я, в общем-то, просто так спросил… Она со всей дури шлёпает его по колену, заставляя освободить место на кровати, и усаживается рядом, скрестив длинные, изящные ноги — таким изящным может быть наградное, инкрустированное драгоценными камнями оружие. Этими ногами она могла бы не мир спасать, а бегать по летним полям и натягивать на них разноцветные шерстяные носки зимой. — Значит так, бери лист бумаги и складывай его пополам дважды, — говорит Линали, поровну распределив между ними документы. — А ничего, что приказ… — Ничего. Я сделала копии. Пополам, говорю, складывай, что расселся. — Ладно-ладно. А цветок-то в итоге какой хоть получится? — послушно сосредоточившись на выбранном им листе, спрашивает Юу. — Какой захочешь, такой и получится. — Раздражённо цокает она, вертя в руках бумагу и пытаясь вспомнить следующий шаг. — Тебе-то самому какие нравятся? Внимательно следя за действиями Линали, Юу с трудом сдерживает довольно глупую усмешку, которой явно не место на его лице, тем более в его положении. И вслед за ней превращает квадрат в равнобедренный треугольник. Простые, как вынутое из груди сердце, всё ещё смешно бьющееся на хирургическом столе. Волшебные, как лесная тропа, ведущая к феям. Обнадёживающие, как первый день долгожданной весны. Исцеляющие даже те раны, до которых никакой магической печати никогда не добраться. — Живучие. — безнадёжно вздыхает он. — Отменный вкус, — смеясь, толкает она его в плечо. — Но сразу предупреждаю, если получится сорняк — я не виновата! Бумага рвётся. Линали прикусывает губу, обрывая собственную радость, и произносит тихо, боязливо: — Ты вернулся другим. Я даже немного расстроилась, потому что… зная тебя так давно, совершенно не узнала. — Я плохо спал, много бегал и, — Канда трёт основанием ладони подбородок и вспоминает своё первое настоящее похмелье, — с выпивкой тоже не очень красивая история вышла. Помотало меня, в общем. — Нет, — она поджимает губы и упрямо мотает головой, как в детстве. — Я про твоё возвращение из Матила. Ты вернулся… цельным, что ли. Увидела тебя и задумалась — а смогла бы я… вот так… обратно в Орден… после всего… — ощущение, что, как в том сне, её горло сдавливает колье из рубинов. — Как думаешь, смогла бы я найти эту точку? — Точку? — Точку обретения себя. Иногда кажется, что её у меня просто нет. — А как же… — Канда теряется. Теперь уже именно он перестаёт узнавать Линали. — Как же Комуи? Она улыбается — невесело, горько. Глаза блестят от слёз. Бумага продолжает хрустеть и рваться. — В случае с братиком — я та точка на его карте, которой отмечены зыбучие пески. А он, дурак, строит на этом месте для нас с ним уютный дом. Такой, в каком мы с родителями жили давно-давно, — в той, другой, какой-то выдуманной жизни. С такими, знаешь, бабочками на окнах. Он снится мне в кошмарах. Юу аккуратно берёт её руки в свои, разжимает палец за пальцем. Мятый, изорванный клочок катится на пол. Она всхлипывает, продолжая держать спину прямо. Как балерина у станка. Как стойкий оловянный солдатик в пламени костра. Стручок поделился бы с ней булкой, нашёл бы нужные слова и подобрал бы для них самую жизнеутверждающую улыбку. Лави растопил бы камин в библиотеке, усадил её в кресло и зачитал бы самую верную цитату, — ну или ляпнул бы какую-нибудь настолько безыскусную пошлость, что это сразу бы вернуло Линали желание давить каблуками всякую погань. Юу наклоняется, прижимает костяшки её дрожащих пальцев к своим губам и — вкладывает ей в руки другой лист. — Пробуй. Пробуя, люди падают в пропасть — и обретают способность летать. Пропадают без вести — и овладевают всем миром. Так, через отмеренное маленькими шажками усилие, приходит понимание, что тебе уже хочется не просто жить, а хочется жить — и, ну допустим, ждать его. Жить — и подтрунивать над ним. Жить — и смеяться вместе с ним. Жить, в постоянном соприкосновении пережидая зиму; пережидая гибель и возрождение миров; пробуя каждый новый рассвет, каждый новый закат. И Линали пробует. Снова и снова. Пока на ладони не распускается подобие цветка. * * * Кошмары всё ещё живут и с ним, в нём — в Канде. Копошатся под его кожей, как плотоядные черви. Иногда он засыпает и видит бегущего к нему по снегу Стручка, ловит его в свои объятия, прячет в своей развороченной, тёплой от крови грудной клетке, пока тот воет, кусается и бьётся в конвульсиях, сжимая обмотанную проводами — теми, что сковывали Алму — голову Маны в руках. А Канда ничего сделать не может: ни убить его, как обещал, ни стать светом для него, на который он пойдёт, щурясь и спотыкаясь. Может только, обнимая, шептать в макушку обескровленными губами: «научись верить… научись любить… научись жить и с этим тоже, пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… Ведь зачем-то же ты научил этому меня…» Иногда он видит, как Стручок в костюме Мартовского зайца зазывает его на весёлое чаепитие в «Кроличью нору» и, щедро разлив по чайным чашкам крепкие напитки, оставляет без денег и штанов. Иногда он видит, как Стручок краснеет от самых, казалось бы, простых слов: Канде достаточно шепнуть ему во сне «Никуда ты от меня не денешься», и тот моментально весь багровеет, как тогда, в гостинице, от слов Джонни. Нет, даже сильнее, и это — почему-то, до смешного — важно. Краснеет и не замечает, как Канда, блестя у самого его уха своей, похожей на опрокинутый полумесяц, улыбкой, держит рукой его за сердце, словно какой-нибудь поехавший Ной. Иногда он не видит ничего, пока на арене цирка в лучах прожекторов не возникает красивая темноволосая женщина в дорогом, но скромном платье, — с двумя мёртвыми младенцами на руках. Она не жонглирует и не танцует, просто ходит по кругу, напевая колыбельную Лалы, как волчица по клетке. И Канда, сидящий в первом ряду, не уверен, что хочет на это смотреть. Не уверен, что смотреть на это — без слёз и ужаса — вообще возможно. В этот момент его руку — ещё маленькую, детскую, липкую от карамельных яблок — сжимает другая, такая же, даже меньше. У прибившевогося к нему малыша вместо галстука собачий ошейник и знакомые огромные глазищи, один из которых ещё не перечёркнут шрамом, и слёзы из них льются — градом. В этом цирке он чего-то боится. Юу не задаёт вопросов, лишь хватает его крепко и притягивает ближе — то ли чтобы защитить и успокоить, то ли чтобы не потерять и не отдать. То ли чтобы самому было не так страшно. Колыбельная обрывается и в наступившей тишине слышно, как что-то рвётся, хлюпает и хрустит — это чёрные, корявые ветви старого дерева разрывают женщину изнутри, стремясь ввысь, к небу, скрытому красно-белым шатром. Слышно, как мёртвые младенцы начинают плакать. Иногда он просыпается от того, что Стручок, которого на самом деле рядом нет, своей красной шершавой рукой утирает ему слёзы и говорит «У-у-у. Да ты и сам тот ещё плакса, Юу. Кто тебя довёл до такого? Расскажи. Я пожму ему руку, а потом как следует вмажу». И имя это, произнесённое тихим, чуть хрипловатым голосом, ещё несколько минут раненой птицей бьётся о стенки его черепа, рвётся прерывистым шёпотом из его собственной груди: «Юу, Юу, Юу», едва отличимое от английского «Ты, ты, ты». Иногда он, глупо и беспомощно моргая, видит, как его забирают к себе в свою волшебную страну злые феи (на каждой из них жёлтое платье, у каждой из них лицо Роад Камелот), напоследок мановением леденца на палочке превратив печать Канды в ядовитого паука. Алма бы, хихикая и тыча пальцем в книгу китайских мифов, сказал, что Стручок и сам кого хочешь украдёт, потому что уж очень похож на красного дракона с человеческим лицом — Чжулуна, освещающего мрак. Ну, рука у него и правда какая-то хтоническая, такой только золото в пещере загребать. Канда накрывает пледом Тимоти, сладко посапывающего в кресле с переведённым на английский язык кодексом чести самурая в обнимку. Сопляк взял привычку вваливаться в комнату Юу — ладно, в комнату Стручка, какая теперь-то уж разница — и надоедать своим присутствием. Попытка отстоять личные границы чуть не закончилась крестьянским восстанием: «А сам-то?! Ну-ка покажи, где тут твоё имя написано? Аллен что, тебе лично свою берлогу завещал? Нет? Ну вот то-то же! Я, между прочим, тоже его кореш — мы банда и у нас даже название есть «Дабл-трабл-Тим + А», понял? И вообще, мы, знаешь, что с такими единоличниками в детдоме делали? Да будь мои кореша тут, да ты бы у нас, да мы бы тебя…» Чтобы заткнуть его, пришлось идти на крайние меры: отправившись к себе и перебрав личную, довольно скудную библиотеку, он выудил несколько книг, делая ставку на пару приключенческих историй, которые, по идее, должны нравиться детям его возраста (но, по правде говоря, никогда особо не нравились самому Юу). Разумеется, ожидания и тут не оправдались — Тимоти демонстративно расшвырял их по комнате, заинтересовавшись лишь двумя оставшимися. В итоге победили книжка про самураев, подаренная Зу Мэй Чаном Канде на тринадцатилетие, и всё тот же старый потрёпанный справочник по траволечению. По крайней мере, мальчишка перестал задавать глупые вопросы, всё своё внимание сфокусировав на чтении и рассматривании картинок. Недомерок приходит сюда каждый день — после обеда и перед сном. Делает здесь уроки, рисует (чаще всего себя любимого — с Мугеном в одной руке, с Сокаровским Безумием в другой и верхом на мартышке генерала Найн, — спасающим Эмилию от драконов и прочих чертей), хрустит печеньем, листает книжки и ковыряется в носу; иногда внаглую обсуждает с Цукиками Канду, игнорируя его присутствие. Ни стыда, ни совести, ни страха. Ужасный ребёнок. Теперь весь стол Стручка завален цветными мелками, обёртками от конфет, крошками от печенья и коробками из-под данго, которые Ло Фа продолжает готовить, как какая-нибудь подпольная кондитерская фабрика, но уже — для Тимоти. Канда его не выгоняет, но и сам не уходит. Терпит. Приноравливается. Да, кругом срач и пахнет сладкой ватой, но из-за этого (очередным обманом) кажется, что Стручок никуда не убегал; что он продолжает жить здесь, в своей комнате, и, вот-вот вернувшись с тренировки, вытирая полотенцем влажные после душа, пахнущие медово-имбирным шампунем волосы, поинтересуется — чего это от его подушки в последнее время разит хозяйственным мылом. На этот справедливый вопрос Юу не придумал толковый ответ, не сочинил убедительное оправдание, не подобрал спасительное, — как волшебный, зоговорённый феями доспех, —оскорбление. Он совершенно разучился скрывать улики. Больше не видит в этом никакого смысла. Впервые в жизни Канда Юу наконец-то обрёл себя, стал полноправным хозяином своим чувствам и решениям, — и сделал он это не для того, чтобы от себя бегать. Да, он изменился. И, наверное, никогда ещё беспорядок — в комнате, в жизни, в голове — не дарил такое умиротворение. Канда гасит свечу пальцами. Поднимает с пола плюшевого Тимкампи. Кладёт игрушку на подоконник, садясь рядом. И повторяет тихо, уже не как обещание, а как запретное заклинание, которое предназначено лишь самому себе, — сначала мысленно: «Не как тень давно умершего солдата, не как раб, а как Канда Юу, я вернулся в Орден и принял судьбу экзорциста. Не как Ной, не как чужак, а как Аллен Уолкер — вернись и ты.» Вслух он говорит ещё более глупое, ещё более уверенное: — Я спасу тебя. Тебя. Себя. Нас. Да всех, до кого только дотянусь. Слышишь? Чувствуешь? Веришь? Доволен? И откуда только у Стручка этот талант — всегда добиваться своего? Откуда это чёртово умение, едва касаясь других, превращать их почерневшие сердца в золото? Хоть бы он ни разу его не подвёл, этот его талант. Хоть бы это новое сердце своей тяжестью не утянуло Канду в непролазную топь. Хоть бы оно не рассыпалось, как Тимкампи, в самый важный момент. Хоть бы не не растаяло, как бумажный цветок. Хоть бы. Там, за окном, дремлет безжизненный сад: неожиданно, слишком рано выпавший снег сверкает, освещённый луной, словно просыпанный под лампой сахар. Канда задумчиво наблюдает за тем, как Мари неспешно прогуливается с Мирандой вокруг фонтана, напоминающего в такое время года скорее надгробный памятник. Наверное, они не замечают ни холода, ни окружающей их тоскливой мрачности. Наверное, когда их пальцы соприкасаются, всегда весна. Слепой, он ведёт её за руку, осторожно придерживая, — самым верным оберегом для зрячей. «Если падаешь, то падай один!» Если Канда не научится быть компасом, если он не научится быть для Стручка всем тем, чем стал для него он сам, — ему придётся стать препятствием. На пути к чужим воспоминаниям, к чужой правде, к чужим братьям, к чужой доле, к дереву по имени Корнелия. К чужой смерти. Это пустяки. Канда сделает всё и даже больше, он будет гнаться за ним и кричать во всю глотку, но. Стручку тоже нужно захотеть — жить своей жизнью, своим умом, своим сердцем. Ему нужно захотеть обернуться на его крик. Проще некуда, да? Практически невозможно. Жизненно необходимо. Канда прислоняется к окну и выдыхает всё своё отчаянье, всю свою дурь, всю свою боль, но она внутри будто лишь множится, словно плесень. «Не прикасайся ко мне!» Сквозь запотевшее стекло всё равно видно, как Миранда поскальзывается и падает в распахнутые объятия Мари. Он ловит её с такой готовностью, с такой радостью; прижимает к себе с такой благодарностью, — будто именно ради этого передумал погибать с друзьями на той, сделавшей его инвалидом, миссии; ради этого смирился со слепотой и приглушил рвущееся наружу отчаянье; ради этого выжил в тот день, в Шестой лаборатории. Будто знал и слышал, как бьётся сердце этой смешной, невротичной дурёхи ещё до того, как узнал её имя и услышал её голос. Успеют ли они, два экзорциста в разгаре кровавой войны, испить своё долгожданное счастье? Успели ли это сделать Тви и Эдгар? Вопросы цепляются один за другой — звеньями новых цепей, решётками новой клетки. Самые сложные из них звучат в голове смесью голосов Линали и кардинала: «Сможет ли Разрушитель, спасающий других, спасти, например, себя? Может ли он позволить себе блажь нуждаться в других? Хватит ли его сил на то, чтобы быть не ангелом во плоти, а просто человеком?» Голос Линали перекрикивает голос кардинала: «Точка обретения себя!» — грозно напоминает она. Канда дважды синхронизировался с Чистой Силой, и оба раза это происходило в сырых подвалах Азиатского подразделения Чёрного Ордена — там же, где и Стручок восстановил руку после её уничтожения Тики Микком. И если их точки пересекает одна и та же красная линия, если эта линия крепким тросом связывает Канду с ним, — значит ли это, что один всегда, как альпинист, подстрахует и вытянет другого? «Я же сказал, что спасу тебя!» Спас ли от истребления хоть один рыцарь хоть одного дракона? Честно говоря, Канда не помнит сказок, в которых спасали бы драконов, но, может, просто не очень внимательно слушал Эдгара, Алму и Линали, вечно что-то ему вслух в детстве зачитывавших. Да и сами драконы, вроде, тоже мало кого спасали во всех этих историях. Лави сказал бы: «Ой, ну а так ли важно, что они там все понацарапали?» Линали бы сказала: «Ничего. Сами как-нибудь разберёмся». Эдгар бы сказал: «Нет, Юу, Злой серый волк не мерил хрустальных туфелек и не танцевал в них на балу, но, знаешь, думаю, ты верно мыслишь: все имеют право на счастливый конец». Тидолл бы сказал: «Воображение нам дано, чтоб смотреть на полотно художника и видеть дальше картинной рамы, дальше стен галереи. Я бы даже сказал — дальше замысла самого художника». Стручок бы сказал: «У каждого свой путь». Дэйся… Дэйся бы послал его куда подальше вместе со всеми драконами и сказками, и правильно бы сделал. Ладно, думает генерал Чёрного Ордена Канда Юу. Плевать. Значит, просто придётся зачеркнуть чужие истории и сочинить свою собственную.

Start small, grow tall — 0 —

Нет, Орден не принимает его обратно и даже не подвергает ежедневным проверкам, о которых постоянно предупреждает Тидолл. Ордену нечего проверять — свой приговор верхушка вынесла ещё задолго до возвращения Юу. Кардинал не милует, а тихо ждёт, когда угроза в лице ненадёжного апостола наконец споткнётся у всех на глазах. Ордену нужно избавиться от Юу Канды как можно скорее, желательно — имея на руках более веские, более наглядные обвинения, позволяющие избежать общественного резонанса. Но скоро и на эту мелочь можно будет закрыть глаза. У войны добра со злом больше лиц, чем масок у Стручка. Канда ухмыляется, снова вспоминая Венецию. Эта война действительно похожа на карнавал, и торжественная процессия гондол следует по каналу, ныряя под широкий мост. Все смеются, не различая в темноте плеск воды от плеска крови. Часы на каминной полке бьют девять раз, в чашке дымится медовый отвар из первоцвета. Кофе, конечно, был бы куда более верным выбором, ведь впереди ещё целая ночь, полная поисков и догадок, но он позволяет себе мгновение покоя. Каждый свободный — от миссий, тренировок, научного отдела и брата — вечер Линали сама растапливает камин в библиотеке и два часа перед сном тратит на то, чтобы расставить все книги в алфавитном порядке. Каждый свободный — от заговора, слежки, вынюхивания ватиканских секретов, тренировок и «проверочных» миссий — вечер Канда приходит сюда и составляет ей компанию. На самом деле, перебирая пыльное нутро архивов, они оба ищут подсказки от Книгочеев. Оба почему-то уверены, что эти подсказки есть, что они где-то здесь и что они ждут именно их. Со стороны, наверное, это напоминает суету двух полоумных сопляков, пытающихся нащупать рычаг, превращающий обычный книжный шкаф в таинственную дверь. Только вот Канда достаточно пожил и повидал. Он знает — в его ситуации всё что угодно может оказаться дверью. Ключами от весны уже обзавёлся. — У Близнецов начинается долгожданная светлая полоса в жизни, — так и не донеся чашку чая до рта, зачитывает вслух газетную статью Линали. Её вытянутые к огню ноги кое-где залеплены теми же цветными пластырями, какие он видел на Тимоти. — Пишут, что теперь-то уж точно всё у них, то есть у тебя и у братика, будет хорошо и даже лучше. Он фыркает, тянется через небольшой, круглый столик с чайным сервизом и кексами, и выдёргивает газету у неё из рук. Но, прежде чем скомкать и выбросить в камин, зачем-то пробегает глазами по прогнозу для другого знака зодиака. — У козерогов всё тоже очень неплохо, — напевает она себе под нос, потягиваясь и украдкой бросая многозначительные взгляды в его сторону. «Гадюка», — беззлобно и абсолютно беспомощно думает Юу, качая головой, но в долгу не остаётся: — Про львов почитать не забыла? — спрашивает ехидно, и не без удовольствия замечает, как на её возмущённом лице начинает проступать смущение. — И про львов, и про баранов, и про вымпелохвостых тираннов! — огрызается Линали, пытаясь вернуть газету. — Дай сюда, вредина, я про выставку кроликов не дочитала! — Кроликов, говоришь… — Прекращай. — Что? — Издеваться. — Ты знаешь, как я издеваюсь, и сейчас я даже не начинал. Так, ну и что тут у нас про кроликов пишут? — игнорируя тычки и пинки, он отворачивается от неё, раскрывает газету на нужной странице и всматривается: — Хренасе, какие они все страшненькие. Прямо как ты в тринадцать. Да не шипи ж над ухом, змеища, оглохнуть можно! Свой голос за кого бы отдала? За какого-нибудь рыжего и пучеглазого, угадал? — Нет, за тощего и белого, — передразнивает она. — Отдай! Бумага снова рвётся: ей достаётся светская хроника и спортивная аналитика, а ему — рецепты пирогов и гороскопы. «Под какой бы звездой вы ни родились, не бойтесь падать, — подводит итог в конце своего прогноза астролог К. М. Рид. — Во-первых, чем глубже падение, тем прочнее восстановление! А во-вторых, помните, вам есть ради чего взлетать и продолжать свой путь, ведь даже в самую непроглядную ночь всегда найдётся дом, окна которого будут гореть до поздней ночи — и это дом, где вас очень любят и ждут. Быть может, кутаясь в плед и склонившись над остывшей чашкой, в этом доме сидите вы и ждёте самого себя. Удачи!» Никогда особо не веривший в подобную чепуху, он вертит в руках газетный огрызок и с лёгкой, ностальгической ухмылкой вспоминает гадалку с её предсказаниями. Жаль, что Дэйся не дожил до этого дня. Они бы вместе от души поржали над тем, каким суеверным Юу стал. В нагрудном кармане генеральской формы талисманом хранится подобранная им с пола ещё в особняке Тидолла лента для волос. На удачу. Да. Теперь так.