О насущных проблемах бытия с ребенком апокалипсиса.

      Ногой ступает в очередной сугроб. Хмурится. Запахивается сильнее в пальто, натягивает шерстяной шарф практически до переносицы.       Завывает метель, снежные хлопья больно бьют по лицу, оседают на светлых мятных волосах, снег заваливается в ботинки.       Позади спутник чихает.       — Ты там скоро? — Иль Дотторе поворачивается корпусом, что дается тяжело — он по колено в сугробах, ему зябко, перчатки почти не греют тонкие руки, а настроение ни к черту. — Бля, да иди ты по моим следам.       Тарталья останавливается, поднимает взгляд ярких синих глаз, обрамленных рыжими ресницами и кричит в ответ, приспуская шарф.       — Видишь там пещеру? Передохнем! — он указывает пальцем на гору, в которой действительно виднеется темное пятно.       И Дотторе пропускает спутника вперед, так как ступать в проделанные им отверстия в снегу гораздо проще, чем идти так самому. А Тарталья словно и не устал вовсе. Зашагал так бодро, что Дотторе пришлось ускориться.       ***       — Ха! — выдыхает Аякс на свои красные руки, стараясь согреться, пока второй мучается над костром. Заметив, как тот складывает в кучу бесполезных газет вырванные листы из своего дневника, Тарталья удивленно поднимает брови домиком. — Что ты делаешь?       — Погорит подольше. — он безжалостно вырывает еще несколько первых страниц, заметно хмурясь. Чертовски досадно, но ничего не поделаешь. — Идти еще долго, нам надо согреться.       Аякс, внимательно следя за чужими движениями, снова принимается греть руки.       Они отправились в действительно долгое путешествие. Два не совсем похожих человека — один для исследований, а другой увязался следом, но Тарталья так и не смог дать определенного ответа, зачем поехал вместе с Дотторе. Просто очень сильно захотелось увидеть гения в действии, а не скрюченного над какими-то механизмами-колбочками-формулами.       А по пути экипаж накрылся, дорогу занесло метелью, и они решили сократить путь до ближайшей деревни через холмы.       Теперь же сидят в какой-то пещере, укрываясь от безумного ветра и снегопада, сжигая результаты исследований; хотя в голове у Дотторе всё записано также четко, как было на бумаге, в этом Аякс уверен.       Он раскладывает на земле плед из своего рюкзака и приманивает ученого сесть рядом. Иных вариантов совершенно точно нет — не отмораживать же жопу на холодных камнях?       Они устраиваются поближе к огню.       — Не голоден? — спрашивает Тарталья, но тот лишь мотает головой и задумчиво смотрит в маленький костер, которого надолго не хватит. — Пить не хочешь?       Иль Дотторе едва поворачивается к Аяксу, смотрит на него хмуро, и снова отворачивается. Какой-то неразговорчивый он, аж нервирует.       Тарталье остается только выдохнуть. Им обоим до сих пор холодно, с этим ничего не поделаешь. Может, удастся переждать вьюгу?       — Хоть бы снежная буря не началась. — говорит Аякс — ему жизненно необходимо заполнить тишину.       Потому что они одни, потому что слишком близко, потому что Дотторе безмолвен и мелко дрожит и потому что, черт возьми, он хоть и вырос в Снежной, а всё равно к морозу не приучен.       Разумеется, ведь сидит всё время по лабораториям. А Тарталья… закаленный.       — Иначе совсем потеряемся… Даже светильника никакого нет, чтобы путь осветить. — продолжает говорить, уже ощущая, что сам с собой.       Снег начинает безудержно вваливаться в пещеру, ветер усилился и стал завывать даже более угрожающе, чем до этого. Дотторе глянул на выход и выругался.       — Накаркал. — пробубнил он. — Началась.       Тарталья будто почувствовал себя виноватым за изменение погоды и поджал губы, уныло глядя прямо на спутника.       — Надо было вернуться, переждать и отправиться в путь, а теперь ничего не остается, кроме как сидеть здесь.       Он повернулся к рыжему, словно желая добавить еще какую-нибудь колкость, однако вместо этого резко смягчился и вздохнул.       — Ладно… ничего не поделаешь. Давай переместимся поближе к огню и друг к другу.       Тарталья не ослышался? Дотторе действительно предложил сесть совсем близко? Он в ступоре просидел несколько секунд, а потом засуетился, придвигая плед ближе к огню и складывая его вдвое, чтобы он лучше сохранял тепло.       Уже через минуту Дотторе действительно прижался к нему.       А Аякс не лыком шит. Когда надо действовать — он действует!       — Давай руки, согрею. — сказал твердо, протягивая к ученому теплые ладошки, беря аккуратно его в свои и ненароком сравнивая, но не комментируя.       У Тартальи пальцы огрубевшие, на внутренней стороне ладони вечные мозоли, которые он от скуки сдирает. У Дотторе — бледные, тонкие руки, костлявые. Рыжий видел, как тот изредка тренируется, но никаких мозолей нет совсем. А еще у Аякса ладонь шире, но у Доктора пальцы длиннее.       Он сжимает их сильнее, выдыхает пар на комок сплетенных рук, а потом и вовсе протягивает к своей шее, к самому теплому месту.       Еще чуть-чуть — и под одежду бы запихнул, но гордость Дотторе не позволит. Он и так смотрит косо…       Даже их ноги лежат рядом, у костра, чтобы тепло огня согревало онемевшие ступни.       Тарталья, может быть, покраснел.       Они выберутся из своего уютного убежища, пройдут с десяток километров, вернутся в столицу, разойдутся: Дотторе — в лабораторию, Аякс — на задание; но в совместные поездки будут отправляться не без тихой радости.