Незначительные повреждения

Когда раздается стук в дверь, Хэнк не знает ― радоваться или огорчаться, что ещё не успел набраться как следует. Если бы успел, хватило бы наглости просто не обращать внимания на незваного гостя, а то и вовсе послать его. А так ― мир слегка размыт, но ещё не обрел полного благословенного равнодушия. И нет ― этого гостя он бы не послал, судя по тому, как, в одну секунду соскочив с лежанки, к двери рванул Сумо. ― Эй, Сумо. Отвяжись. Псина, ну не наскакивай ты так. Извини, Коннор. Коннор стоит за дверью, как вампир, слабо улыбается энтузиазму Сумо, осторожно треплет его по ушам ― но не думает войти без позволения. ― Извините, лейтенант. Я не помешал? ― Заходи давай, заморозишь нас обоих. Коннор, как обычно, одет безупречно: пиджак, который Хэнк ни разу не видел мятым, галстук в тон, черное пальто. И держится так же безупречно: прямая осанка, голова поднята, плечи расслаблены, плакат в кабинете ортопеда, да и только. Если в глаза не смотреть, ничего и не заподозрить. Хорошо, что в участке никто не смотрит. ― Что такое, Кон? ― Я, ― он всё-таки слегка опускает подбородок. ― Я зафиксировал сбои в работе скина. В последний раз вы сказали мне не заниматься самодиагностикой, а обратиться к вам. Поэтому я позволил себе прийти. У Хэнка сердце скачет, пропускает удары. Он до сих пор помнит безобразно-алые лужи крови с прошлого раза, когда Коннор пытался себя "починить". Тириумный регулятор у него, видите ли, сместился. Хэнк понятия не имеет, что такое в воображении Коннора этот тириумный регулятор, но косые порезы около сердца забудет не скоро. ― Очень правильно сделал, ― говорит Хэнк и ведет Коннора в гостиную, теперь уже откровенно радуясь, что не напился. А ведь очень хотелось, после сегодняшнего-то дела. Папаша, который откровенно торговал собственными дочерьми и на которого вышли только после гибели младшей. И в допросной ублюдок ― Хэнк видел по глазам ― считал только, в какой убыток ему всё это выйдет и сколько лет удастся скостить, если сделать вид, что сотрудничаешь с правосудием. Собственно, поэтому Хэнк сегодня и намеревался уменьшить запасы алкоголя в штате Мичиган. А у Коннора вот... сбой в программе. Хэнк заводит Коннора в гостиную, ставит под тусклой лампой. Сумо, умнейший пес, хороший мальчик, без всякого напоминания уходит на свою лежанку и только тревожно смотрит оттуда. Под глазами у Коннора еле намечаются темные круги ― но это нормально для любого в полиции Детройта ― Скин, говоришь? ― он старается говорить спокойно, обычно. ― Искусственная кожа. В некоторых местах она дисфункционирует. ― Покажи-ка. Мальчишка коротко кивает, получив приказ, и тут же начинает с механической быстротой снимать одежду. Пиджак, галстук, рубашка. Хэнк, упаси его Боже, никогда не служил в спецкорпусе, но даже ему понятно: такое бесстрастное и бесстыдное обнажение перед посторонним ― ненормально. Пусть Хэнк ― теперь уж ― не совсем посторонний... Фаулер обмолвился, что в участок Коннор попал по протекции федералов. Вернее ― конкретно Перкинса. Спросить бы у него, из какого борделя, а может, и не борделя, с какой подпольной фабрики детей-солдат он вытащил Коннора ― детектива Стерна, нового Шерлока Холмса, первого по раскрываемости в участке? Детектива, из-за которого им завидуют остальные этажи, который способен раскрыть дело, лишь раз взглянув на жертву и обмакнув пальцы в её кровь, ― и который сейчас стягивает штаны прежде, чем Хэнк успевает возразить. Замирает по стойке смирно в одних плавках. Демонстрирует усыпанную родинками кожу, теплую даже на вид. Грудь его тихонько поднимается и опадает, волоски на предплечьях стоят дыбом. Сложно понять, что в голове у сумасшедших, но ― как мог вообразить себя роботом кто-то настолько... невыносимо живой? ― Видите, лейтенант? ― говорит он в полной уверенности, что тот на самом деле видит. Хэнку бы сдать его эскулапам, выбить у Фаулера место в тихом зеленом санатории на деньги ДПД. Вместо этого Хэнк ― когда мальчишка открылся ему, объяснив, что на самом деле он не человек, а хитровыдуманный андроид, сделанный специально для работы в полиции, ― уговорил его больше никому не рассказывать. ― Если твоя фирма никому не сообщила ― значит, так и надо. Скорее всего, они сказали шефу полиции и агенту Перкинсу, раз уж он нам тебя порекомендовал. И хватит. Фаулеру знать не нужно, другим ― тем более. Мало ли как в участке отнесутся. Неправильно это всё, конечно, ― но Хэнка не назовешь образцом правильности. Мальчишка тоже не раз его прикрывал, а то и являлся домой, соскребал Хэнка с пола, убирал блевоту без всякой брезгливости ― ну точно электронный слуга. Так и живут, прикрывая друг друга, ― алкоголик и душевнобольной. (Это слово Хэнку не нравится. Мальчишка просто в жизни натерпелся, оттого и странности. С кем не бывает). Правда, в последний раз он едва не плюнул, не вызвал скорую и не объяснил психологу в участке всё как на духу. От воспоминания о крови его снова передергивает. Он щурится, пользуясь предоставленным ему шансом и разглядывая Коннора под светом лампы ― не появилось ли где новых шрамов. Сперва, как обычно, старается не касаться, но потом не выдерживает ― проводит пальцами по зажившим, почти незаметным полоскам на груди. У Коннора дёргается адамово яблоко, он втягивает воздух сквозь зубы. ― Больно? ― Н-нет... ― Здесь у тебя… ― это не вопрос, Хэнк видит, что левое предплечье у мальчишки расцарапано почти до крови. ― Я... я пытался стимулировать скин, когда он отказал. Но потом я последовал вашему приказу. ― Последовал он... Ладно. Хэнк осторожно разворачивает его запястье ― бинтовать, слава богу, не нужно ― обводит его большим пальцем. ― Здесь тоже? ― другой рукой он скользит по боку, по животу. Выдыхает про себя: всё цело, реальных повреждений нет. Нет уродливых рваных следов того, что Коннор опять пытался себя "чинить". Есть вот этот шрам под правым ребром, полученный, когда Коннор свалил Хэнка с ног и сам получил его пулю. Есть и пулевое постарше ― трехмесячной давности, когда они гнали того ублюдка через весь Детройт... Но остальное ― чистая, усыпанная веснушками кожа, которую так хочется попробовать на вкус. Может, это такая неловкая, единственная доступная Коннору попытка соблазнения. Но тогда мальчишка просчитался ― потому что Хэнк, конечно, алкоголик, паршивый коп, но всё-таки не подлец, который воспользуется слабостью партнера, когда тот ― скажем уж честно ― не в своем уме. Как бы сам Хэнк ни реагировал на молодое тело совсем рядом, на родинку прямо под левой ключицей, на соски, затвердевшие от одного прикосновения к голой груди. На то, что через ткань плавок отлично можно различить напрягшийся член. Это ― сейчас ― не про них. Сейчас ещё можно себе врать ― мол, это просто дружеская помощь партнеру. ― Посмотрите на спине, пожалуйста, ― тихо говорит Коннор. Хэнк ни черта не психолог и в эскулапы не нанимался. Но он всё-таки осторожно спрашивает: ― Какие у тебя ощущения? Ну когда скин пропадает? ― Это не мешает мне функционировать, но это неэстетично с человеческой точки зрения и рискует привлечь ко мне ненужное внимание. Понятно, думает Хэнк. ― К тому же скин предусмотрен как дополнительная защита корпуса от внешних воздействий. Без него я более уязвим. Хэнк разворачивает партнера спиной к себе и пытается представить, что видит Коннор. Сползшую искусственную кожу, собственное полностью обнажённое нутро. И таким ― без кожи ― он пришел к Хэнку. ― Здесь всё на месте, ― говорит тот осипшим, стиснутым голосом, и уже откровенно гладит Коннору спину, тощие крылья лопаток. Ведет костяшками пальцев по позвонкам. Коннор резко, как животное, показывающее, что сдаётся, опускает голову, подставляя стриженый загривок. Хэнк прикусывает губу. Что ж ты делаешь со мной. ― Ну вот только здесь немного, ― тогда в приступе откровенности Коннор рассказал ему, что шея для андроида ― самое незащищённое место, потому что на затылке ― шейный порт и кнопка, которой робота можно выключить. От этой мысли Хэнка продирает новым, совсем реальным страхом. Он торопливо накрывает горячий затылок своей лапищей. Господи, они оба поехавшие. Коннор под его рукой тихо и протяжно стонет, и откровенно утыкается лбом Хэнку в плечо. А Хэнк... лучше бы он всё-таки напился. По пьяни он не стал бы так остро реагировать на это всё... Они неподвижно стоят в пустой комнате, и Хэнк гладит Коннора по плечам и загривку, по спине, всякий раз останавливаясь у резинки трусов, как у границы, хотя руке чертовски хочется спуститься дальше. Мальчишка постепенно расслабляется, Хэнк почти слышит, как утихает нервный гул у него внутри. ...Может, он приходит за этим ― за единственной доступной ему лаской в ситуации, которую Коннор почему-то счел для себя безопасной. ― Это не функциональные нарушения, ― говорит он наконец. Ему не нравится, что голос дрожит. Хотя он знает, что Коннор поверит всё равно. ― Ты просто... долго оставался без топлива. Тебе нужно восполнить запасы и перезагрузиться, ― Иисусе, что он несет. ― Тогда скин восстановится сам собой. ― Да, лейтенант, ― Коннор выпрямляется, его глаза затуманены, но смятение из них ушло. Делает шаг назад, и Хэнку кажется, что это стоит мальчишке немалых усилий. ― Ночуй у меня. Не нужно, чтобы ты с такими сбоями колесил по городу. Утром он опять застанет Коннора сидящим на неразложенном диване, неподвижным как кукла и ненатурально бодрым ― но это неважно. Главное, чтоб не вздумал таскаться ночью по городу. ― Оденься, ― бросает Хэнк, и тот так же по-машинному быстро одевается. Брюки, рубашка ― только галстук и пиджак Хэнк у него забирает и вешает на стул. И говорит раздельно, отгоняя растревоженное, разворошённое желание. ― Хорошо, что ты пришел ко мне за починкой. ― Я вам очень благодарен, лейтенант, ― на секунду Хэнку кажется, что в голосе мальчишки и правда сквозит статика. На кухне он, вместо того, чтобы потянуться за бутылкой, достаёт из холодильника бутылку "Каприсана" и синие капкейки, купленные в выпендрежной хипстерской кофейне. В участке никто никогда не видел, чтобы Коннор хоть как-то питался. Хэнк стал докапываться, и в конце концов оказалось, что Коннор может притрагиваться к питью или еде, только если она синяя. Мол, такая специальная пища для роботов. Когда Коулу стукнуло четыре, он как-то раз объявил, что будет есть только красное, и продержался неделю. Коннору двадцать семь, и если найти синюю Фанту ещё не проблема, то вот еду... И капкейки, и газировку Коннор заглатывает за пару минут. Хэнк не смотрит. В больницу бы его. Там привяжут к кровати и накормят как следует. ― Может, тебе взять на завтра выходной... ― Не нужно, ― живо отвечает мальчишка. ― Благодаря вашей помощи завтра я буду в рабочем состоянии. Будет, даже если не проспит за ночь ни часу. С утра окажется свеженьким, подтянутым, немного занудным детективом Стерном. И будет успешно служить в ДПД... до первой психологической проверки. Как, впрочем, и Хэнк. Возвращаясь из ванной к себе в спальню, он мельком видит Коннора на диване ― как и ожидалось, тот сидит ровнехонько, сложив руки на колени, смотрит в уютно светящийся экран телевизора и явно ничего там не видит. Сумо занял пост у его ног и теперь до утра не отойдёт. Коннор поднимает голову, долгим взглядом глядит на Хэнка и с каким-то недоумением подносит руку к груди. К "тириумному регулятору". Господи, очень устало думает Хэнк, ну можно не всё сначала. Но Коннор роняет руку и снова сидит, уставившись в телевизор. Можно выдохнуть. Можно уйти. Забираясь под одеяло в спальне, он чувствует, как легонько ноет сердце. Или это душа болит? Он трогает левый бок ― да нет, ничего, ложная тревога ― и соображает, что такой же жест только что видел у Коннора. Может, и у Хэнка тириумный регулятор не в порядке. Отремонтировать бы, что ли.