Heartbeat

У Уильяма Мориарти бьётся сердце. Казалось бы, совершенно обычное явление, за исключением того, что так не положено. У вампиров сердце биться не должно. Лёжа в своей опочивальне без окон, под алым бархатным пологом, Уильям почти не двигается и смотрит в пустоту. Ему ничто не видится, не мерещится. Мыслей у него нет, только пустота внутри. Желудок кажется прилипшим к спине и неприятно саднит. Все они рабы чего-либо: люди — смерти, вампиры — голода. Голода, не способного убить их, но способного лишить контроля над собой, своими поступками. Для Уильяма, привыкшего к чётким и точным планам, это беда. Хотя нет, скорее проблема. Беда у него другая, и от проблем она отличается тем, что с ней ничего не поделать. У беды есть имя, фамилия и брючный костюм в чёрно-белую полоску. Первым его недуг замечает Льюис, когда Уильям два вечера не спускается в гостиную. Уильям не скрывает от брата произошедшее: лучше рассказать сразу. Льюис меняется в лице, а его и без того бледная кожа обесцвечивается до синевы. Без слов он уносится прочь летучей мышью и вскоре возвращается с Альбертом, Джеком и Манипенни. Альберт первым делом кладёт руку Уильяму на грудь, чтобы убедиться. — Когда это началось? Уильяму не приходится долго раздумывать, он это точно помнит. И хотя, лёжа здесь, под алым пологом ночи, и глядя в пустоту, он не имел ни одной вербальной мысли, театр в его голове проигрывал эту сцену сотни раз. — Когда я его укусил. Была ещё одна черта, отличавшая людей от вампиров. По крайней мере, от Уильяма. Смертные боялись шумных духов, полтергейстов. Смертные не ведали, чего от них ждать. Проделки шумных духов бесстыдны, хаотичны и непредсказуемы. То, что внушало людям страх, Уильяма забавляло. Хотелось наблюдать, не отрывая взгляд. Облака невыносимой скуки бессмертных столетий начинали развеиваться, стоило где-то мелькнуть фигуре в чёрно-белых полосках. Как и братья Мориарти, Шерлок Холмс никогда не вредил невинным душам, и оттого самые жестокие из его проказ Уильям наблюдал без зазрения совести. А иногда даже и участвовал: как-то раз они вдвоём так напугали одного газетчика-шантажиста, что тот свихнулся и сиганул из окна. Впрочем, Шерлок отличался изобретательностью и сам по себе: чего стоил тот трюк, что провернул он с винтовой лестницей на корабле, где они с Уильямом впервые повстречались! А ещё как-то раз (до Уильяма дошли слухи) полосатый дух неделю изводил клуб аристократов-торговцев детьми фантомной игрой на скрипке, да так, что в конце концов те сами сдались в Скотленд-Ярд. Один из местных инспекторов, к слову, в духов, по его словам, не верил, но, уходя, всегда оставлял небольшое пирожное на папке с делом, в котором бы ему пригодилась помощь Шерлока. Шерлок сладости не жаловал: говорил, от них ему рот вяжет. Но пирожные всё равно всегда забирал, относил какой-то банши на Бейкер-стрит. — Чтобы не стонала, будто бы я ей постой не оплатил, — смеялся он, и непослушная прядь волос на его макушке забавно качалась. Уильям любовался им неосознанно, а если бы осознавал, то, вероятно, случившееся можно было бы предсказать. Предсказать, но не предотвратить. Уж это наверняка. Юные души часто тянутся к потустороннему. Ах, сколько ритуалов вызова Шерлока знали даремские студенты! И это при том, что настоящий был всего один, до смешного простой. Но Шерлок был к ним благосклонен и иногда откликался-таки на их зов. Так они с Уильямом и повстречались в ту ночь в университетской библиотеке. И когда сквозь запах древних фолиантов Уильям ощутил сладковатый аромат его кожи, следовало забить тревогу. Для вампиров и оборотней запахи не бывают приятны просто так. Они возвещают либо о страстном объекте похоти, либо о жертве неудержимого голода. Шерлок стал и тем, и другим. Вампиры хорошо видят в темноте, и когда тёмное пятно расползается по некогда чёрно-белому пиджаку, Уильям точно знает: цвет этого пятна — красный. В этот миг он представить себе не может, как их незатейливая беседа пришла к такому завершению и как у него хватило сил повалить Шерлока вот так. Всё, что Уильям осознаёт — это цвет пятна на пиджаке, смесь ужаса и восхищения в сжавшихся до точек зрачках Шерлока и отвратительное шевеление в груди. Шевеление, которое позже окажется биением давно забытого сердца. Альберт мрачно кивает, дослушав его историю. — Такое случается. Редко, но это не невозможно. — Но не может быть такого на ровном месте! — переживает Манипенни. — Что-то заставляет его биться. — Да, — Альберт снова кивает, обречённо спокойный. — Что-то. И за это «что-то», сказанное так категорично, не оставляющее вопросов, Уильям старшему брату благодарен. Благодарен, что его яростное, болезненное чувство брат понял без слов и не выдал остальным. Не обнажил перед всеми его душу. Уходя, Альберт выгоняет из спальни Уильяма всех, включая упрямого Льюиса. Убеждает, что Уильяму нужен отдых, нужно привыкнуть к постоянному сердцебиению: оно — надолго. В сочувствии его зелёных глаз — обещание скорого разговора. Альберт, очевидно, знает больше о предмете недуга Уильяма, чем говорит при всех. Но это потом. А пока в полумраке горящих свечей Уильям находит в себе силы подняться и подойти к зеркалу. Белые пальцы небрежно стирают со стекла нарисованный вампирской кровью глаз — сигил защиты. Тот, кого можно призвать из Зазеркалья, способен видеть через незащищённые зеркала всё, что захочет. Всех, кого захочет. Уильям не знает, поймёт ли Шерлок его, ведь полтергейст никогда не был смертным. Подобно тому, как дух Джека Потрошителя, служащего семье Мориарти, был рождён из суеверий и ужаса Ист-Эндских убийств, дух Шерлока Холмса родился на стыке людского озорства, любопытства и гениальности. Его сердце с самого начала не билось. Проверив, заперта ли дверь, Уильям подходит к зеркалу так близко, что складки его массивного жабо касаются стекла. Уильям смотрит в отражение, но не видит в нём себя. Трижды полушёпотом он произносит: «Шерлок Холмс». И когда пару мгновений висит тишина, скромно добавляет: — Смилуйтесь, мистер Холмс. Навестите меня сегодня. Стекло искажается, точно вода, и оттуда показывается рука. Затем вторая, третья. Множество рук тянутся в дом Мориарти из небытия. В бессилии и чувстве вины Уильям слепо поддаётся им, готовый отправиться в Зазеркалье, если это будет означать встречу с ним. С тем, кого оставил в библиотеке, улетев в форточку напуганной летучей мышью. Всё резко замирает, когда комнату наполняет желанный горько-сладкий запах. — Соскучился, Лиам? Множество рук всё так же его держат, но более не тянут. Дыхание Уильяма скользит по стеклу, отражающему долгожданного гостя. Его беду. Уильям опускает глаза, позволяя длинным белым ресницам едва касаться щёк. — Укус… уже зажил? Он чувствует ещё две руки на своей талии, но эти — не из зеркала. Сзади. Не держат его, а дразнят, играючи лаская сквозь лёгкую рубашку. — Он всё ещё здесь. Так сладко болит. Хочешь увидеть? — Не нужно. — Разве ты позвал меня, не чтобы на него взглянуть? Или желаешь оставить ещё один? — Мистер Холмс… — его следующие слова заглушает тёплая ладонь, что ложиться поверх губ. — Открой глаза. Уильям, заточённый в плену чужих рук, слушается. Перед ним картина, которую он, став вампиром, позабыл: его собственное отражение в зеркале. Отражение многое может рассказать о том, что ускользает от восприятия себя изнутри. Оно обнажает сияющую тревожным потом белую кожу, подёрнутые томной дымкой алые глаза и губы Шерлока у его остроконечного уха в миг до того, как они обожгут, шепнув: — Ты позвал меня извиниться? Зря. Тебе не за что просить прощения. Возможно, в чём-то Шерлок и прав. Когда просят прощения, часто говорят: «Я не хотел». Для Уильяма это было бы ложью, потому что, о Дьявол, как он хотел! Желал этого так, что потерял контроль и разум, доверив всё своим инстинктам. Кровь Шерлока — нектар, сладко-горький наркотик. Одна мысль о ней заставляет бездну в желудке приятно наполняться, а сердце — горячо колотиться. Пожалуй, единственное, о чём Уильям действительно жалеет: всё случилось слишком быстро. Ему хотелось запомнить каждый миг. Вкус кожи Шерлока, запах его шеи и волос, его хриплый стон в момент укуса. Запомнить всё, что отключенный разум не зафиксировал, поверженный голодным припадком. Вот только правда в том, что и голода не было. Уильям не жаждал крови, он жаждал Шерлока, и небрежное пятно крови на пиджаке тому свидетель. — Оставайся таким же дерзким. Ты прекрасен, — губы Шерлока мажут по его шее, заставляя непривычный стук в груди усиливаться. Один из пальцев толкается Уильяму в рот, и тот покорно приоткрывает губы, лишь чтобы мягко прикусить фалангу клыком. Шерлок усмехается ему в волосы, но в этой усмешке нет привычного озорства. Там что-то ещё. Там власть, которую никак не ждёшь от дурашливого, пускай и очаровательного, полтергейста. Когда Шерлок научился так подчинять его себе, что покорность теперь приносит Уильяму удовольствие? Нет, это не навсегда. Он непременно отыграет своё в этой партии. Уильям непременно обернёт вокруг вожделенной шеи поводок и потянет так, что Шерлоку понравится. Но в другой раз. А сейчас, когда Уильям так уязвим, можно позволить себе побыть в его распоряжении. В конце концов, разве Мориарти не привык наслаждаться его непредсказуемостью? «Удиви меня, лишь тебе позволено». Алый занавес над кроватью за их спинами поднимается сам по себе, а лишние руки возвращаются в зазеркалье. Шаг назад, второй… Шерлок увлекает Уильяма прочь, к постели, не давая сводить взгляда с зеркала. С зеркала, которое вопреки законам потустороннего мира увидит и запомнит всё, что случится сегодня до рассвета.