'o.d.d.i.n.a.r.y' system

This is the end.

Hold your breath and count to ten.

Feel the Earth move and then

Hear my heart burst again.

Люди подчиняются Системе с самого рождения, потому что это было то, на что они все оказались запрограмированы. И так гораздо проще справляться с проблемами, когда у тебя перед глазами есть сотня одинаковых примеров и исходов определенных решений, наилучших и наихудших. Ты легко можешь выбрать для себя тот, который подходит. И никогда не ошибешься. Некому будет осудить тебя за это, потому что все вокруг такие же, как и ты. Безэмоционально серые, без яркой искры в глазах, потому что никому нет смысла сопротивляться ей. Легче плыть по течению, чем пытаться против него. В конце концов, потонуть и избавиться от оконов это не всегда лучше как может показаться. И это кажется вполне нормальным, пока ты не пытаешься копаться глубже, проникая в истоки проблемы. Пока ты не видишь в чужих лицах абсолютное уныние, скрывающее ноющую под ребрами боль. Пока люди, пытающиеся отклониться от всех, не пропадают и не возвращаются такими же. Одинаковыми и безликими, как и все. Масса, будто пластилин, вся податливая, гибкая. Из неё можно построить все что угодно, подстроить под себя, обрубить на корню все попытки быть особенными. И большинство не будет сопротивляться, ища для себя выгодные и абсолютно комфортные условия существованияю. Они всегда называют её просто. Система 'O.D.D.I.N.A.R.Y'. Откуда и когда она появилась в городе — сейчас едва ли можно было вспомнить, даже если сильно постараться, потому что со временем начинало казаться, будто она всегда была среди них, распространяя в мысли людей, словно вирус, один единственный, по её мнению, устой — 'не выделяйтесь и вам никогда не будет больно'. Что она представляла из себя и кто стоял за ней — было засекречено. Система постоянно говорила с народом тольао через своих самых близких подопечных. Их называли коротко — объектами, каждому из которых со временем был присвоен свой идентификационный номер в базе данных и определенный цвет. Каждый из них обладал способностью, которая значительно облегчала им работу и подходила по характеру, который Система порой позволяла им проявлять. Никто точно не знал были ли объекты живыми людьми. Кто-то говорил, что они все роботы, кто-то говорил, что им всем по одинаковой схеме промыли мозги и угрожали убийством. Но факт того, что все их боялись — был неоспорим никем. Как бы забавно это не звучало, если произносить вслух. Феликс наизусть выучил каждое дело, что ежедневно раскладывал на столе перед собой и перечитывал вместо книжек. Убаюкивало в одинаковой мере. Он мог рассказать все о каждом и без запинки. Даже посреди ночи ему не составляло труда вспомнить номер объекта и одно из его серьёзных преступлений за которое его, по хорошему, могли приговорить к смертной казни, если бы она до сих пор практиковалась. Вот только Система настолько хорошо заметает следы, что все думали, что объекты всего лишь выполняют работу слежки и контроля порядка. Что они хорошие, что они всего лишь вычищают город от тех, кто хочет мирному народу только плохое. Даже если в действительности это было отнюдь не так. Первое дело датировалось девятнадцатым марта, 3*** года, шесть часов вечера. Одна из веток метро была аккуратно и изящно подорвана в двух местах по обе стороны от движущегося состава. По данным, которые имелись у него на руках, Феликс знал, что на месте взрыва обнаружили кусок ткани с рисунком черного ворона у которого были перечеркнуты глаза. По символике — дурное предзнаменовение, которое Системе на забаву оставлять на местах своих преступлений, чтобы напомнить всем, что город в её власти и расслабляться никому нельзя. Всех шестерых человек, ехавших на работу рано утром, в третьем с конца вагоне метро, так и не нашли в тот день. Не было ничего, что указывало бы на то какими путями и куда их уводили. Феликс смеялся в немой истерике и накрывающей панике каждый раз когда перечитывал это дело. Потому что на месте этих людей мог быть каждый. Ежедневно их близких крали, ломали, заменяли. Они все играли в русскую рулетку с тем, кто будет следующим на очереди. Объект, идентифицируемый как номер 9022 имел страсть к созданию идеальных по наполнению и функционалу бомб. Они виделись лишь единожды, когда Феликс помогал разбирать завалы и оказывать помощь тем, кто оказался приближен к эпицентрам врывов, а потому был травмирован. В чужих глазах была зелёная пустота и немой вопрос 'чего ты хочешь этис добиться? '. Все объекты без исключения так же были подвергнуты вирусу Системы. Она не делала никаких исключений и поблажек даже для своей, казалось бы, единственной боевой единицы, напрямую контактирующей с людьми. Их всех ждет один и тот же конечный исход. Какая ирония. Следующее дело датировалось уже двадцатым мая того же года. Пропавшие за два месяца до этого люди внезапно нашлись. Они устроили погром в центре, открыв огонь по различным точкам просто наобум. Многие пострадали в тот день, некоторые до сих пор не могут оправиться от того, что увидели. Многие очевидцы, все как один, говорили о том, что глаза пропавших были поддернуты фиолетовой дымке. Объекту, идентифицируемому как номер 1052 требовалась большая выдержка и концентрация, чтобы держать под единым контролем столько людей в одном месте и ещё направлять каждого по отдельности. Феликс знает, что никому нельзя смотреть в глаза дольше пяти секунд, потому что это может быть чревато полной и абсолютной потерей рассудка. Оказаться в числе тех, кто столкнулся с 1052 лицом к лицу, он не хотел. Потому что ему хватало своих тараканов в голове. Чужих, навязаных — он абсолютно точно и совершенно верно не выдержит. Пальцы пробегают по следующей папке, самыми подушечками очерчивая края и выступающие за обложку листы. Красная и самая толстая по наполнению. Казалось, что ещё немного и содержимое начнет вываливаться наруж. Цветом она полностью и всецело соответствовала поведению, характеру и поступкам того объекта, чьё дело в ней лежало. Феликс поджимает губы, потому что в висках вновь стучит. Он привык списывать это состояние на метеозависимость и соответствующую плохую погоду. Конец октября, в Сеуле наконец-то начался сезон дождей. И он снова загадывал желание о том, чтобы каждый раз как он выходит на улицу, капли помогали ему смыть гнетущую усталость и непонимание того, что ему делать дальше, чтобы не разочаровать никого. Вопрос, который мучает изо дня в день. Он переворачивает первую страницу, скользя взглядом по аккуратно заполненым информацией строчкам, подписаным не его почерком. Объект, чьим цветом был красный, идентифицировался как номер 3002 и, насколько знал Феликс, он был первым из всех, кого Система сделала своим непосредственным охотником. А потому и наиболее опасным. Виски будто сдавливают двумя руками, но Феликс упорно читает дальше, хмуря брови. Снова это чувство безысходности, рождавшееся в голове. Его способность была самой неприятной из всех, основаной на контроле созданых им подпространств, вырезаных, в буквальном смысле, кусков происходящего, и подчинении под себя. Он умел внушать то, что было ему нужно в тот момент. Умел контролировать и, что самое главное, пугать настолько, что люди, которым когда-либо встречался 3002, даже не могут вспомнить как их зовут. Он умело прощупывал их самые большие страхи и знал куда давить, чтобы люди сдавались без борьбы. Феликс, если честно, совсем не хотел бы встретиться с ним. Но проблема была в том, что он всегда ощущал на себе его липкий взгляд, проникающий под кожу, пересчитывающий ребра по несколько раз. Ощущал невидимые ладони, тяжело сжимающие шею, в надежде наконец-то убить несносного мальчишку, который уже знает слишком много лишнего, который сует свой длинный нос в дела и ведомости Системы, пускай и боится. Потому что за его спиной Сопротивление. Сопротивление было создано для борьбы с диктатурой порядков Системы и начало разваливаться не просуществовав и пяти месяцев с момента появления, потому что однажды их лидер просто не явился в штаб, а на следующий день на рабочем столе Феликса уже лежало новое дело. Объект идентифицируемый как номер 1003, цвет черный. В графе дополнительные пометки значилось: бывший глава Сопротивления — Кристофер Бан Чан. Кристофер всегда выступал ярым противником Системы. Он собрал вокруг себя тех людей, кто не боялись высказывать свое 'против' действий власти, которая бездействовала, и действий Системы, которой никогда не нравилось то, что кто-то старательно пытается вмешаться в её планы. Но у Кристофера их было целое множество, идей, он горел собственными мыслями о перевороте, который они могли бы устроить, объединив все свои силы. Феликс видел его глаза в которых было пламя. Он вдохновлял, он мотивировал не опускать руки. Феликс возвел его до статуса своего кумира, настолько сильно он хотел быть хоть толику похожим на Кристофера. Сейчас его глаза, скрытые за стеклами тонкихочков, были безжизненно тусклыми и серыми. Люди меняются по щелчку пальцев, забывая свою сущность даже если на осуществлении прошлых планов строилась вся их жизнь. Вот так легко можно было предать все, во что ты, казалось бы, должен был верить посмертно. 1003 был единственным, кто никому никогда не вредил, даже если и выглядел угрожающе, возвышаясь над людьми со своего постамента. Бывший голос Сопротивления сейчас говорил с народом от лица Системы и это напоминало несмешную комедию. Феликс до сих пор терпеливо ждал, когда это прекратится. Когда Кристофер рассмеется и скажет, что все это был глупейший затянувшийся розыгрыш, а они умудрились поверить ему. За сутки до пропажи он сказал ему: — Стойкость и силу твоих желаний никогда не сломать тому, что действует только по одному сценарию и не знает иных решений. Неужели человек, которым Феликс так восхищался, оказался настолько слаб? Неужели так легко можно было отказаться от своих убеждений в пользу того, что Система называла псевдоправедным? Неужели так легко было оставить позади всё то, что могло их спасти? Он не понимал этого. Не понимал что такого ему могли предложить, чтобы он резко оборвал связи с прошлым и добровольно позволил превратить себя в мрачного жнеца. Феликс резко захлопнул папку, касаясь тыльной стороной ладони лба. Ему всегда казалось, что в моменты, когда он перебирает дела, у него сразу же поднимается температура. Но тот был холодным, даже не смотря на шум в ушах и боль, от которой нельзя было скрыться. Феликс считал, что с уходом Кристофера он справится с тем, чтобы повести тех, кто остался, за собой. Но это оказалось трудным, потому что он понятия не имел что делать дальше. Кристофер не оставил никаких записей, кроме пары дел на тех объектов, что успел оформить по папкам, и черновые записи планов всех предполагаемых мест концентрации объектов в то время, когда они не выполняют приказов. Кристофер не был уверен можно ли было их убить, но считал, что если напасть сразу и внезапно — сработает эффект неожиданности и они не успеют предусмотреть этот исход событий. Нарушить планы Системы, уничтожив её объекто, это казалось ему чем-то гениальным, пускай и местами наивным. — Где мы просчитались? — Едва слышно шепчет Феликс, массируя виски. А ведь ему ещё ехать на новую базу, разбирать вещи. Каждый месяц они зачем-то перемещались с места на место. Возможно в рамках безопасности. Можно ли вообще было спрятаться от той, кто управляет всем городом разом? Феликс боялся выходить на улицу. Он представлял себя, стоящим рядом с 1003, таким же угрюмым и безвольным, пропагандирующим. И задыхался до хрипов от этих мыслей, сидя в дальнем углу комнаты и обнимая коленей. У него никогда не было астмы. Он боялся стать новой целью Системы, которая последние пару месяцев действовала непредсказуемо. — Я не вывезу этого. На улице легкая морось и пасмурно. Феликс щелчком раскрывает зонт, потому что не хочет промокнуть и подхватить простуду. Сеул выглядит неприветливо мрачным, даже не смотря на большое количесиво людей на улицах. Онр все куда-то спешат, торопятся. Едут на машмнах или идут пешком, пьют кофе или переговариваются по телефону. Все разные, но в тоже время подчиняются одним правилам. Иногда он задается вопросом, зачем это все нужно Системе и кто стоит за ней? И никогда не приходит к одному ответу. Миновать три улицы, перейти через дорогу на светофоре, обойти неоновую вывеску бара на углу и подняться по ступеням три пролета вверх. Возможно по дороге зайти за завтраком, чтобы не уснуть при разборе документов. Феликс прижимает к груди сумку с папками. При лучшем исходе дорога займет не больше чем десять минут, при худшем — если на дорогах пробки — пятнадцать, но у него все равно осталось много времени на работу. Феликс ловко огибает несущуюся на него девушку, которая что-то печатает в телефон и вздыхает, так как резкое движение отзывается болью в голове. В аптечке у него должны быть таблетки, припрятанные на такой случай. Случай, повторяющийся из раза в раз, как ему хочется немного углубиться в прошлое вещей. Его будто тянуло и одновременно оторгало от желания пересмотреть все сводки новостей и пропавших людях до официального появления Системы. Феликсу казалось, что он упускает какую-то важную деталь, которая помогла бы ему найти необходимые рычаги давления. Но сознание старательно блокировало любые попытки подступления к папкам под названием 'прошлое' и 'воспоминания'. Феликс помнит себя жалкими обрывками лишь за последние два или три года жизни. И он привык к тому, что их, воспоминаний, всегда оказывается гораздо меньше чем должно было быть и хотелось бы. В конце концов, остальные люди себя вообще личностями не ощущают, так что он, в какой-то степени, ещё был счастливчиком. Большая капля падает ему на кончик носа когда он убирает зонтик, чтобы проверить идет ли морось ещё или нет. Дождь, кажется, наоборот только сильнее расходился, будто на зло. — Чёрт, — непроизвольно ускоряет шаг, надеясь как можно быстрее пройти оставшееся расстояние до штаба. Визг шин за спиной заставляет его оцепенеть. Черный тонированная машина со всей скорости неслась прямо на него и это не напоминало потерю управление. Преднамеренное убийство? Уйти бы, дернуться резко в сторону, потому что грозится оказаться перемолотым в труху под колесами. Но ноги будто приросли к земле. Он крепко сжимает лямку сумки и жмурится. Глупая смерть да и только. И даже ни капли не столько трагичная, как та, которую Феликс иногда воображал себе, когда ему казалось, что неожиданный прилив сил наконец-то позволит ему взять управление Сопротивлением в свои руки и закончить начатое Кристофером. Что ожидаемо, он сдувался так же быстро как загорался идеей. Расстраивает. В голове отсчитывает секунды до удара, потому что звук все ближе, а онемение в мышцах никак не проходит. Даже забавно, что умрет он таа же, как ощущает себя. Глупо, в какой-то подворотне, просто по неосторожности. Толчок куда-то в сторону выбивает у него весь воздух из легких, когда машина, будто с сожалением о неудаче, все с тем же громким лязгом проносится мимо т скрывается за ближайшим поворотом, ведущим к центру городу. Феликс перекатывается на спину, подставляя лицо каплям дождя, заливающим глаза. Повезло? Всё же не умер? Ему кажется, будто он видит над головой чье-то встревоженое лицо, но когда моргает — явление пропадает. Снова, как мираж, временное помутнение рассудка. Кожу щекочет что-то нежное, невесомое, любовно оглаживает щеки, кажется, самыми подушечками пальцев, дотрагиваясь до всех тех мест где болело сильнее всего и распутывая клубки. Боль в голове проходила постепенно, спадая с каждым собственноручно некогда завязаным узлом. Феликс прикрывает глаза, надеясь, что это чувство не закончится в ближайшие пару минут. Ему резко захотелось спать. — Ты не защитишь его. Феликс не слышит приближения, так как чьи-то ладони бережно закрывают уши, ограничивания все посторонние звуки. Можно было бы с уверенностью сказать, что 3002 был бы мастером эффектных появлений, если бы не его характер. Проблемы с контролем гнева и всегда внешне только черное и красное. Красивый контраст боли и крови, которой на одежде не видно. Ему не нравится Феликс. Феликс слишком мягкий, чувствительный, хрупкий. На него дунешь — он сразу же развалится, рассыплется, словно песок. Но в тоже время он был дорог Системе, что постоянно вынуждало их вносить корректировки в свои планы. Там, где появлялся этот мальчишка, не имело значения до или после, все всегда шло не так как задумывалось изначально. И это бесило. В нем всегда, абсолютно всегда бурлила одна единственная эмоция — гнев. — Уходи, ты все равно ничего не добьешься. — Этот маленький хаос слишком много на себя берёт, — 3002 склоняет голову к плечу. Пространство вокруг них вибрирует. Он пытается вникнуть, но ему не дают. Пытаются возвести защитные стены, которые с грохотом обваливаются, будто осколки стекла из разбитого мячом окна. — Умно. Но как я уже сказал — ты не защитишь его. Он представляет какую-то ценность для Системы, что мне не нравится, но я должен подчиняться её приказам. — Ты безвольная кукла. Сам не устал от этого? Голова не болит? 3002 с размаху ударяет по полупрозрачным стенкам коробки, в которую сам же запер себя. По сторонам расходится рябь. Да что они понимают вообще? 3002 и рад бы не приближаться к этому мальчишке, потому что его личность, кажется, терпит крах рядом с ним. — Бежать вам все равно некуда. У вас ничего не оставанется своего, разве что несколько кубических сантиметров внутри черепной коробки. Но смогут ли они спасти? — Растягивает губы в улыбке, чтобы скрыть замешательство. Не стоит открываться тем, кого заведомо начинаешь считать своими врагами. Это обычно плохо заканчивается. Феликс приходит в себя внезапно, резко откашливается, принимая сидячее положение и хватаясь за грудь. Он промок до нитки, дрожит, а в голове крутится, словно мантра 'ты не защитишь и его' и 'ты безвольная кукла'. Кто и кому это говорил — он не понял, не разобрал за мягкой пеленой, застилавшей мысли при каждом касании. Он трет глаза, его бьет крупная дрожь. Хочется провалиться сквозь землю, отключиться. По крупицам Феликс восстанавливает собственную выдержку и медленно поднимается. В переулке давно уже тихо. Нет машин, нет чужих людей. Только дождь нервирует. Фелиас рывком поднимается на ноги, поднимает с земли свою сумку и бедный зонтик, молясь, чтобы документы внутри не пострадали, хотя перед выходом он все же додумался предусмотрительно запихнуть их в пакет. Маленький хаос. Оставшаяся дорога до базы проходит без происшествий, а угловой коридор по пути к кабинету встречает его тишиной, пылью, паутиной и плесенью, что, кстати, было правда не самым худшим из всего того, что ему приходилось видеть. Здание в котором они обосновались в этот раз было немного меньше прошлого. Оно пришло в негодность в начале лета, когда здесь прогремело несколько внутренних взрывов. Здание пытались ремонтировать, но, какон знал, проект закинули в долгий ящик из-за нехватки средств и так и не вернулись к нему. Им это было только на руку. Кое-как нащупав в кармане пальто связку ключей, Феликс молится, чтобы она не выпала там, на улице, ведь иначе он рискует не попасть домой. Ощущение металического резного рельефа успокаивают. И Феликс на выдохе толкает деревянную дверь плечом. Внутри все заставлено коробками. Под окном стоит небольшой стол, лампа, которая держалась на добром слове. Деревянный стул, пустующий стеллаж. Все это мрачное, нагнетает. Феликс не решается сделать шаг внутрь. Он вспоминает детство. Они так же часто переезжали с семьей с места на место из-за работы отца, которая требовала почти постоянной смены места жизни. У них никогда не было большого количества вещей в связи с этим, потому что две сумки всяко легче собрать и увезти с собой, чем пять таких же битком набитых чемодана. Даже когда ему исполнилось двадцать три он не избавился от привычки постоянно ограничивать себя в чем-то. Он научился бережнее относиться к каждой вещи. — Феликс, я видела как ты заходил на первом этаже, но была занята тем что… — он оборачивается на звонкий женский голос. — Боже, что с тобой? Ты разучился пользоваться зонтиком? Мисо забавно морщит носик. Эта девчонка, которой на вид было не больше шестнадцати лет, была сейчас самой младшей среди них всех. Она поддерживала его с момента вступления в Сопротивление и каждый день после ухода Кристофера. И Феликс ей благодарен, потому что в противном случае он бы, наверняка загнулся наедине со своими мыслями и постоянным саморазрушением. — Да, я… зонтик сломался, но не переживай! Это быстро высохнет. Мисо насмешливо выгибает бровь. — Ты же не собираешься сушить одежду прямо на себе, верно? — Не хотелось бы, но, сама понимаешь, при наличии этого, — он обвел рукой все коробки в кабинете, — я просто не могу побежать домой. Мисо теребит пальчиками высокий воротник своего свитера, оглядывая Феликса с ног до головы. Черная рубашка, которая неприятно липла к телу, кожанка, которая вообще никаким образом не спасала от холода. — Угробить себя хочешь? И, не дав ему открыть рот, резко махнула рукой. — Сиди и даже не думай что-то делать, понял? Я сейчас найду где-нибудь запасные вещи и принесу чай. Мы потеряли Кристофера, думаешь, очень хотим потерять и тебя? Феликсу хочется съязвить ей в ответ, что в их рядах есть много достойных действительно мозговитых людей, которые вполне могут занять его место и через время забыть о нем, но решил не спорить с девушкой, освобождая себе единственное имеющееся место — за столом. Он видит улицу из окна, неоновые вывески, которые сейчас служат опознавательными знаками направлений, вновь видит людей, завидуя тому, что их голова не забита проблемами. Им не нужно думать о чем-то большем чем 'какую из ста кофточек надеть сегодня? ' или, 'по какой дороге мне поехать в следующий раз, чтобы сократить путь? '. Они были просты в своих мыслях, как дважды два. А Феликс вообще не был силен в математике. Ему снова холодно, даже не смотря на то, что окно плотно закрыто. Сначала Феликч списывает это на то, что его просто трясет и морозит, но он слишком хорошо знает это чувство, чтобы сомневаться и пытаться отрицать очевидное дольше пары секунд. Он обхватывает плечи, а глаза щиплет от едкого дыма. 3002, оказывается, очень хорошо изучил его слабые места. В этом они были похожи. Подбираются издалека, сначала прощупывают почву, имея в запасе то, что никому не хочется говорить. Феликс хорошо помнил день, когда огонь забрал его близких. Как он проснулся от едкого, удушающего дыма прямо посреди ночи и все, что мог сделать — вылезти через окно по пожарной лестнице вниз, в одной пижаме и пушистых тапочках. Он наблюдал за тем, как огонь отнимал у него семью, впервые оставляя одного. По первым данным полиции, возгарание не было случайным. Поджог, умышленный, специально был произведен ближе к комнате родителей и сестер, чтобы в первую очередь огонь коснулся их. Но они не обнаружили никаких следов взлома или посторонних личностей в квартире. Будто поджигатель просто по щелчку пальцев возник и так же внезапно исчез. Феликс давился слезами от несправедливости. И сейчас 3002 снова заставлял его переживать этот день… чтобы что? Ослабить бдительность? — Прекратите… — голос чужой, совсем не его, — ты не можешь вновь показывать мне это. Он видит в стекле алые всполохи. Глаза слезятся от несуществующего в действительности дыма. Он тщетно пытается откашляться. Пытается отвести взгляд, рассеять иллюзию, не зацикливаться на красных глазах за своей спиной. 3002 насильно расцарапывает его грудь, толкается как можно глубже, чтобы разворошить старые раны, которые он старательно прятал эти года. — Тебе это доставляет удовольствие? — Феликс сглатывает пепел, который оседает в легких. — Мучать людей? 3002 должен Феликса, вообще-то ненавидеть. И он ненавидит. Только это чувство какое-то другое, не такое как к большинству людей в целом. Феликс, почему-то, напоминает ему о прошлом. Объект стойко убеждён, что прошлого — эфемерного воспоминания о чём-то далеком у него нет. Так не бывает. Система переписала в нем все, начиная от внешность и заканчивая всем остальным, что касалось проявления эмоций. Это даже сложно назвать возвращением памяти. Обрывки — они, будто моменты из фильмов — хаотично сменяли друг друга один за одним. 3002 даже не успевал сосредоточиться на них, вглядеться, как уже видел что-то новое, расплывчатое. (Не) чужое. Он не мог сфокусировать взгляд, не мог выкинуть вперед руку лишь бы остановить этот поток. Голова расходилась по швам. — Почему ты постоянно приходишь мне во снах? — Шепчет 3002, убирая пряди с висков юноши. Ему доставляет удовольствие паника, которую испытывает юноша, подрагивающий под его пальцами. — Объектам не снятся сны. Так не бывает. Ты не должен ломать все мои внутренние устои и то, что она создала в моей голове собственноручно. — Почему ты снова и снова заставляешь меня чувствовать такую ярость? — Он скрипит зубами, чувствуя ком в горле, и как пальцы на руках в кулак сжимаются непроизвольно. Многочисленные кольца впиваются в кожу и вообще-то должны отрезвлять, но эффект совсем обратный. Феликс тоже иллюзия, Феликса не должно существовать. — Я не хочу быть связан с тобой. Он рушит все планы, пускай и не специально, но вставляет палки в колёса, ищет правду, которую не должен, которую все так старательно прячут. Хочется сжать его тонкую шею и свернуть с удовлетворенным хрустом, лишь бы тошнить перестало, лишь бы в голову больше не лезли мысли о том, что такое уже когда-то было. — Ненавижу тебя. Страха больше не было, только ненависть, обида, чувство несправедливости. Феликса крупно трясло от нахлынувших за секунды эмоций. Он не ждал, что 3002, немного погода, все же качнет головой и ответит. — Я себя тоже. Будет гораздо проще, если Система снова возьмет его под контроль, надеясь, что это облегчит ситуацию. Система снова сотрет и сведет на нет все его желания растрачивать гнев попусту на подобные мелочи. Внутри 3002 злость и раздражение хлещут через край. На шее вены вздуваются, ещё немного и лава пробьется через каждую клеточку тела, заполняя собой пространство. Оно идет рябью, трещит по швам. — Маленький хаос, — 3002 через титаническу силу отдергивает руки в паре сантиметров от чужого горла и вновь отходит в тень, забирая с собой и маленький мир воспоминаний и остатки выдержки. Феликс сгибается пополам и, кажется, громко воет в надежде, что наконец-то отпустит. Ему необходимо было чужое плечо. Ему необходим был человек которому можно было выговориться и собеседник бы понял всё то, что так гложет. Мисо трясет его за плечи, но он не успокаивается. Пытается держаться за неё, как за спасательный круг, но это не то, что нужно. — Феликс! Маленький хаос не умеет лечить и защищать. Он же хаос. Его дело уничтожать, сбивать с толку, травмировать. Феликс не сможет никому помочь, пока не поможет самому себе. Это замкнутый круг из которого не выбраться. Он придет в себя только спустя пару часов, когда Мисо додумается плеснуть ему в лицо уже остывший чай. Она будет долго и сбивчиво извиняться за это, будет плакать навзрыд вместе с ним, потому что боялась, что он тоже сойдет с ума как и все остальные, кто бросил её. А Феликс будет снова думать о голосе в своей голове, о 'ты должен вспомнить, у тебя на руках все факты, собери их воедино'. Что ему нужно вспомнить? Какие факты и почему у него чувство, будто в мире, где все настроены против него, появился кто-то, кто так же не подчиняется Системе? Ему стоило больших усилий не рассмеяться вновь — громко и безутешео. Возможно, он был удивительно хорош во лжи самому себе о том, что когда-нибудь все будет хорошо, потому что сам искренне верил в те слова, что говорил. Но он знал, что те, кто так тонко причиняют людям боль — никогда добровольно не отступят от своих принципов.

Let the sky fall.

When it crumbles

We will stand tall,

And face it all together.

At Skyfall.