Горький вкус одиночества

Невиллет не знает, когда это случилось. С какого момента его великолепное хладнокровие начало крошиться под стопы мелкими осколками? Когда разум отступил под натиском сердца? В моменте, проживая изменения, вопросов не возникало. Ему казалось, что все идет своим чередом и он лишь проникается обыденной жизнью человеческих созданий. Всем известная эволюция сыграла с ним злую шутку, возложив в нутро проклятое чувство – любовь. Оно душит своим причудливым флером прекрасного, накладывая отпечатки грусти с тоской приумножая в невыносимую боль. Невиллету хочется вдохнуть уже забытый аромат герцога, - машинное масло с едва заметными нотками пота, - но вместо этого тянется к механическим перчаткам у прикроватной тумбы, едва-едва касаясь подушечками пальцев холодного металла, пробирающегося ворсом из игл до самих легких. Невиллет не сможет назвать конкретный момент, который послужил началом. Теряться в догадках - его нынешний удел. Быть может, это была первая просьба, когда он попросил покинуть Сиджвин стены Миропида ради лечения ран убийцы приемных родителей? Подобное действие было оправдано тем, что над погибшим нельзя будет выдвинуть справедливый приговор, но сам того не понимая, усеял землю семенами жалости к ребенку. Расследование этого дела было громким, каждый второй в Фонтейне перешептывался о новых деталях, опубликованных в газетах и почти все ждали дня суда. Фурину мутило от одного воспоминания о месте происшествия: внутри резиденции, куда бы не ступала ее нога в синих туфельках - все было окроплено кровью жертв, но не только это было пугающим. Приводило в ужас скорее то, что это были проделки одного подростка пятнадцати лет от роду. — Он опасен для жителей Фонтейна, - охрипшим голосом бормочет богиня справедливости в стенах дома, что стал могилой для прислуги и семейной четы, и юдекс не смеет с ней спорить. На первый взгляд все так, как видят их глаза: зверское убийство, десятки трупов, засохшая почерневшая кровь пятнами-кляксами на мраморном полу. Однако глубоко внутри свербит, не давая покоя. Невиллет старается зачерпнуть ладонями больше, словно суть происшествия — это вода, но та просачивается между длинными пальцами, оставляя его с отпечатком влаги на коже и с зудящим беспокойством в глубинах души. Расчесать хочется, да нет возможности нащупать очаг. Воспоминание для него подобно измятому, поврежденному временем, пазлу; сколько не собирай, полноценной картины не будет, ведь что-то безвозвратно утеряно. В его случае - источник. От осознания болезненной истины юдекса начинает подташнивать. Он жмурится до белой россыпи перед глазами, сгибается к коленям, укрытым лёгким покрывалом, дышит глубоко, но надрывисто. Он не может припомнить, когда перчатки перекочевали на постель, в какой момент он начал причудливо пропускать металлические пальцы между своими, крепко сжимая в хватке, словно держит кого-то за руку. Быть может, все началось, когда мелюзины оповестили о том, что мальчишка пришел в себя? Невиллет решил его навестить из любопытства, зная, что короткий визит не повлияет на его решение. Законы выжжены на нем незримыми чернилами, переписать которые никому не под силу, даже ему. Тот день яркой вспышкой отпечатался в черепной коробочке, будто кто-то в мозгу нажал на кнопку затвора камеры. Больничную палату заливали солнечные лучи, и парнишка подставлял перебинтованное лицо под ультрафиолетовые купели, растягивая губы в слабой улыбке, оставив позади себя устроенный кошмар. Смотришь на него - и не понимаешь, как сидящий на койке ребенок, очерчивающий пятнышки света на покрывале, мог убить. В голову начинают закрадываться запретные для верховного судьи мысли: подставили, жертва, единственный выживший. Невиллет качает головой за дверью, отгоняет наваждение из сочувствия, срубая первые ростки симпатии, скорее удаляясь прочь. Сбегает, усомнившись в факте сохранения хваленой беспристрастности. В день суда, юдекс убедился, что это было единственно верным решением. Зал, до этого окрестивший подсудимого мясником, замолк, стоило юноше открыть рот и пролить истину, без желания что-то скрыть, добавляя животрепещущие подробности в особенности к исполнению вендетты, будто бы преследуя мысль очернить себя похлеще, чем почивших аристократов. Кто из них монстр - не ясно, но понятно как день, то, что он - жертва обстоятельств, желавшая не столько жить, сколько спасти остальных детей. Невиллет переводит взгляд с бумаг на Ризли, - имя фальшивое, догадывается на периферии, вспомнив недавний некролог, - тот смотрит без тени страха прямо точно в его невыразительные глаза цвета пасмурного неба. Ему хочется оспорить решение Оратрис и отпустить мальчишку на свободу, к плачущей душе, умывавшей улицы Фонтейна крупными каплями. Слова оседают на языке горечью. Юдекс удивляется тому, как отстранено звучит голос, сохраняя безразличные нотки, а сам едва сдерживается, чтобы не огласить противоположное. В тот день в груди дракон когтями скребся, раздирая нутро на лоскуты, удобряя некогда усеянную ростками землю для будущих великолепных даров. Цветов, посвященных герцогу. Те в скором времени пышными бутонами покроют его изнутри. Невиллет не вел подсчет принудительного заключения в четырех стенах, не интересовался делами суда, возложив все на плечи Фурины, посчитав, что ей не повредит чуть больше возложенной ответственности. Спрятался, как трус в своей спальне, уповая на возможность видеть во снах Герцога чуть чаще положенного. Писал письма Нахиде с мольбами о том, чтобы ему подарили вечный покой в мире грез. Ни на одно не пришло ответа. Он надеялся, что Богиня мудрости явит себя самостоятельно, но вместо этого на пороге стоял тот, кого он меньше всего желал увидеть. — Убирайся! — Меня позвала Фурина, - беспристрастно заметил Моракс, закрывая за собой обе двери в апартаменты, — и пока не выполню её просьбу - не выйду. Я обязан ей, а не тебе. Тем более, что у нее уже не так много времени. Яркая вспышка молнии за окном осветила осунувшийся профиль некогда бывшего судьи, и следом прогремевший гром говорил больше, чем застланные болью глаза. Он был в ярости, но сил на неё не осталось. — Как ты справился с этим, - за то время, что он собирался с мыслями, Чжун Ли по-хозяйски сел в кресло недалеко от окна, выжидая чего-то, видимо, этого отзвука беспомощности в голосе. — Никак, - властелин камня пожал плечами, — я просто знаю, что Аякс бы не хотел видеть меня в таком состоянии, в котором предстал ты, - он потянулся к графину с водой, чтобы набрать в стакан воды. Проявившаяся тяжесть во взгляде при произнесенном имени растворилась, не успев обосноваться в хрусталике глаз, — ты только послушай: двадцать лет изолирован от общества, бросивший свои обязанности, долг в конце концов, и пусть мне это не нравится, - Чжун Ли выдержал паузу, чтобы сделать глоток, — забыл о цели судить богов. Думаешь, Ризли хотел этого? Имя самого близкого, родного сердцу человека, из уст архонта, звучит омерзительно. Лицо кривится, но более ничего не выражает; он не хочет смотреть на властелина камня, продолжая в руках оглаживать изобретение Герцога, не раз спасшее хрупкую человеческую жизнь. — Не думаю, - поджимает губы, крепче сжимая в ладонях перчатку, — мы никогда не говорили об этом, так что понятия не имею, чего бы он хотел. Чжун Ли фыркает в стакан. До чего же странно видеть сломленного, кичившегося своей гордостью, дракона. — О таком не говорят вслух, - дергает плечами, наблюдая, как спина собеседника горбится все сильнее; Моракс догадывается о причине - тонет под толщами из обрывков прошлого. Гео архонт не перетягивает внимание на свою персону, наоборот, дает время и выжидает. Герцог редко улыбался по-мальчишески открыто. По пальцам можно пересчитать его заливистый звонкий смех, но рядом с Невиллетом он смягчался, оставляя твердость характера где-то глубоко в себе, - она для коллег, заключенных, просто знакомых. Покрытые изморозью голубые глаза лучились теплотой, когда были направлены на верховного судью. Он напоминал верного пса, безукоризненно любящего своего хозяина, стирая из памяти все плохие моменты, оставляя в мозгу то, что дарило зыбкое счастье. Пусть это он обрек его на заключение в подводной тюрьме, но также подарил титул, который явно дался не без боя. На первый план выступало странное понимание, ход которого выстраивалось не через слова, отнюдь. Хватало взгляда, хмурой складочки между бровей Невиллета, криво приподнятого уголка губ Ризли – и они знали, что делать дальше, как поступить. К какому прийти выводу. Удивительное взаимопонимание разных, но столь близких существ. Но сейчас, с поиском выхода из сложившейся ситуации, дела обстоят сложнее, напротив нет любимого лица, чтобы в нем прочитать ответы на возникающие вопросы. С ходом безжалостного к деталям времени даже образ стирается, а голос уже не течёт чистым ручьём по извилинам, создавая слуховые галлюцинации. Каким он был? Мягкий баритон или громкий бас? Может, с утробным рычанием, как у сторожевых псов? Нет, не помнит и вспомнить не сможет. Пусть все безвозвратно теряется, ощущения останутся с ним, будут греть сердце, и Невиллет никогда не забудет, что дал ему Ризли - любовь, сошедшую со страниц романов. Их изредка читала Фурина, сидя в его кабинете, пересказывая приторные истории, поэтому он знает об этом не понаслышке. Тогда ему казалось, что подобное излишне слащаво и гиперболизировано, но, метаясь загнанным зверем по закромам черепной корочки, понимает, что оно таким и было. Объятия со спины, когда кто-то из них занят делом. Поцелуи в уголки губ, сидя у камина: он с бокалом воды, а герцог - неизменно с чаем. Обжигающие касания во время взаимной страсти, извечные укусы в места чуть ниже лопаток. Казалось, что след от зубов никогда не пройдет, но вот уже как пару десятков лет его белоснежная кожа не запятнана. Ничего в его жизни больше не говорит о нем. Как же понять, что хотел бы от него герцог после смерти? Извилины туго начинают работать в мозгу; Невиллет перебирает тысячи моментов, реакций и слов, чтобы найти ответ. Составить истертый пазл, который не хочет складываться. Быть может, не стоит искать, когда все началось? Стоит найти то, что ему это дало? Ризли дал многое. Наверное, самое главное - понимание людских сердец. Если копать глубже, подцеплять ногтями засохшую от времени корочку раны, то вместе с остальным, он осознал, что ничем не отличается. Месье Невиллет чувствует, любит, тоскует и грустит. У него нет различий от человеческого существа. Он такой же…живой. На это ушли года; десятки лет чьей-то драгоценной жизни были отданы на самосознание юдекса, и он может поклясться, что если оторвет глаза от механической перчатки, увидит блеклую, но гордую улыбку. — Кажется, ты что-то понял, - чужой голос резкостью, подобной грому, напоминает о себе. Невиллет кивает, не хочет потерять с трудом нащупанную нить, способную развернуть клубок спутанных мыслей. — Не хочешь прогуляться? - Дракон качает головой в знак отказа, может быть, хоть так отвяжется. — За оперой эпиклез построен памятник, - подобные архитектурные изменения не шибко интересуют бывшего судью, лишь заставляют раздраженно нахмуриться, — герцогу. Чужие морщинки моментально разглаживаются, а пустые, как небо за окном, глаза уставились на архонта, как бы требуя объяснений, но тот лишь ведет плечами. Откуда ему знать, чем руководствовались люди чужого региона. Сам вид Архонта говорил о том, чтобы он соизволил встать со своей постели и посмотрел сам. И Мораксу это удалось. Труды, которые прикладывались Богиней справедливости, шли прахом, а какому-то чужаку вроде него - как два пальца о собственный хвост. Ноги, отвыкшие от движений, подгибаются; разойтись удается не сразу, но насмешек за спиной не слышит, только красноречивое молчание и мелкая дробь дождя. Молнии, рассекающие небосвод, прекратились, точно так же, как беспросветная глушь из непробиваемой тоски в душе. Ему с трудом удается найти силы, чтобы накинуть плащ на домашние свободные одежды, и с чужой подачи, - молчаливо протянутой ленты для волос, - повязывает низкий небрежный хвост. Людей на улицах было немного. Непрекращающееся излитие души распугивало жителей по домам, и Невиллету даже немного совестно, но не так, чтобы густые дождевые тучи расступились, озаряя лужи под ногами солнечным светом. Оба дракона бредут в молчании; Моракс чуть позади, не зная дороги, а юдекс - словно на автопилоте, постоянно оглядывая улицы, прогоняя призрак чужой фигуры. Ризли любил Фонтейн ничуть ни меньше собственной территории под толщей воды. Ему нравилось слоняться без дела, разглядывая быт горожан, отвешивать приветствия каждому, кто на него лишь мельком глянет, и наблюдать за играми беззаботных детей. “Какое счастье видеть улыбки” - шептал каждый раз герцог, крепче сжимая ладонь Невиллета в своей, когда его счастье было всего в одном лице - в этих грустно подрагивающих губах. Пусть чья-то жизнь осталась далеко позади, а тело обернулось прахом, есть множество вещей, которые будут напоминать о нем: окрестности, башня Меропид, официальные бумаги и первые неловкие письма, когда между строк были сказаны намеки о чем-то большем, чем дружба. В конце концов фотографии, сделанные Шарлоттой, все еще хранятся где-то в его столе между книг. Невиллет спрятал каждую из-за сверлящей боли внутри, когда он смотрел на бумагу, кое-как удерживаясь, чтобы ее не скомкать, кинув куда-нибудь подальше. Это странное чувство, когда пугаешься, что общие черты стираются из памяти, но от упоминания при взгляде на них все разрывается, потому что коснуться не можешь, как и почувствовать тепла, исходящего от тела. — Невиллет? - Некогда бодрый и звонкий голос звучит чужеродно, заставляя кожу покрываться мурашками; и это вовсе не от дождевой воды. - Совсем не изменился, разве что, стал чуточку небрежным, - смех скрипучий, не такой искренний, как прежде, но взгляд все тот же - сияющий, и даже морщины не способны скрыть былой миловидности. — Госпожа Фурина, - Невиллет почтительно кивает, хочет сбежать, но удерживается, чтобы не столкнуться спиной с Мораксом. С каких пор ему не по себе от одного взгляда на живое течение времени? Он смирился с одиночеством уже давно, до вмешательства Герцога и Гидро Архонта. Жить с истинным одиночеством ему еще предстоит научиться. — Пройдемся? - Фурина обводит рукой окрестности за спиной. — Я знаю, куда ты держишь путь, так что хочу составить вам компанию, - она недолго задерживается взглядом на Чжун Ли, хватая юдекса под локоть, - сейчас мне нужна поддержка, надеюсь, что ты не против. Невиллет против, железно и неоспоримо. Правда, вслух возразить не может, подгибает руку, чтобы было удобнее и ступает по тропинке, ведущей к театру. Моракс тактично откланивается, сказав напоследок, что ему хотелось бы отдохнуть, наблюдая за фонтаном, и какие-то любезности, адресованные их будущему времяпрепровождению. Некоторое время они идут в тишине, до момента, когда ступают под навес справа от главного входа: — Ты заставил меня долго ждать. — Мне трудно смириться с быстротечностью, - он не собирается увиливать, честно отвечает, продолжая подстраиваться под темп чужих шагов. — Понимаю, - Фурина кивает, покрепче сжимая пальцы на ткани плаща; кому как не ей знать о тяжести прощания, последствий после смерти и глубоких ран на сердцах близких, — но разве не в этом блажь счастья и любви? — Я не понимаю вопроса, госпожа Фурина, - Невиллет останавливается на половине пути, принуждая к тому же женщину. — Было бы счастье ценным, если бы длилось вечно? — Решила пробовать на мне приемы майевтики? Пожилая женщина смотрит на него не моргая, будто глядит не в глаза, а сквозь. Прямиком туда, где кровоточит. Невиллет отворачивается первым; невозможно смотреть на россыпь из отпечатков прожитых лет. Раньше ему казалось, что Богиня Справедливости будет с ним куда дольше, чем сама его жизнь, но, кажется, что и их время подходит к концу. — Я не умру сейчас, - качает та головой, догадываясь о навязчивых мыслях юдекса. Протягивает ладонь в белоснежной перчатке, чтобы погладить щеку, — и я не говорю, что ты должен вернуться к тому, от чего ушел. И пошли уже, - как можно больнее тянет за кожу, там, где ранее оставляла нежные касания, — негоже старушке долго гулять, иначе обратно понесешь меня на руках. Дракону ничего не остается, кроме того, чтобы послушно кивнуть и продолжать идти, боясь встречи с еще одним, пусть и каменным, близким человеком. Возможно, что для нее он легче открытой книги, иначе как объяснить умелые копания в душе? Фурина озвучивает вещи, которые с его губ не сорвутся никогда, копошится в потаенных местах, стараясь привести к желанному ответу. Невиллет бы убежал, если бы не ответственность, возложенная на него Архонтом Ли Юэ. Стоило раньше догадаться, что прогулка - западня для его шаткого спокойствия и привычной скорби. — Я веду к тому, что ответ на вопрос можешь дать лишь ты. Сколько бы я не давала тебе верных решений, если не придешь к этому самостоятельно, то и в них ценности нет. — Думаю, что счастье и любовь идут рука об руку с одиночеством, - наконец-то отвечает, после чего крепко сжимает губы. Он правда так считает. Открыв свои сердечные чертоги, во избежание пожирающего одиночества, к нему по итогу возвращаешься. — Ты прав, но ты хочешь жить вечно с этим одиночеством? — Нет. По расчетам Невиллета, оставалось пару шагов перед тем, как площадка за Эпиклезом появится; сердечный ритм начинает отбивать барабанную дробь по черепной коробке, словно дождь по стеклу. Он замирает, считая про себя каждое движение ног. Один, два, три, четыре… По лужам можно заметить редкую морось, но не это привлекает внимание, а статуя: одиноко стоящий Герцог перед прямой дорожкой к лифту в его былую крепость. Он продолжает встречать нарушителей закона, пусть и не на привычном месте, но все так же одним из первых. — История циклична, а без наших жизней не было бы истории, - шепчет Фурина под сбивчивое паническое дыхание дракона, — быть может, в одном из циклов вы встретитесь снова? Губы бывшего Гидро Архонта трогает грустная улыбка, она отпускает чужую руку, не собираясь тяготить его своим медленным шагом, да и Невиллет, кажется, вне ее досягаемости. Представление их встречи происходило миллионы раз в кошмарах: тусклое серое надгробие Ризли с датой оглашения заключения и днем смерти, но вместо грустной картины, нарисованной разумом, он видит перед собой статую-памятник с мемориальной доской. Скульптура Герцога выполнена до ужаса точно, разве что, масштабы немного больше, нежели человеческая фигура. Легкие окончательно забывают о такой функции, как дыхание, и Невиллет валится на колени, болезненно ударяясь о выложенную плитку, однако даже это не затмит чувств утраты. Поднимает голову с трудом, чтобы посмотреть на каменные ершистые волосы; те в его воспоминаниях были жесткими, кожу на ладонях от них приятно покалывало каждый раз, когда Ризли подставлял ту для похвалы. Юдексу хочется посмотреть в глаза, замершие в моменте. Правильно ли он помнит выражение лица в легкой задумчивости герцога? Однако они не направлены вниз, и даже не на Эпиклез, а куда-то выше, к шпилям здания или к небу. Последнее послание, догадывается Невиллет, с жадностью упираясь взглядом в мемориальную доску, после прочтения которой улицы Фонтейна наконец-то осветили первые солнечные лучи. Невиллет не знает, что его тонкие уста тронула мягкая, трогательная улыбка. По-детски звучащая фраза, почти просьба - она всегда казалась ему странной; не понимая, почему кто-то волнуется о его состоянии, для чего другим просить его не делать того, до чего обычно никому нет дела. Даже Невиллет умел ошибаться. “Гидро Дракон, не плачь”.