Второе ноября

Костю знал весь персонал больницы. Охранники на проходной уже не задавали вопросов, завидев знакомые двухцветные волосы. Медсестры не пытались выгнать Уралова из палаты, когда часы для посещения заканчивались. Врачи перестали спрашивать Юру, можно ли говорить при посетителе. Костю знали все. Он стал естественной частью распорядка дня на отделении. Он появлялся ровно в восемь утра — как только двери открывались. Набор вещей при нем оставался неизменным: сумка с ноутбуком, свежие фрукты, которыми он периодически подкармливал уставших медсестер, и время от времени цветы. Уралов почти всегда улыбался. Улыбался медсестрам, веря, что от этого им будет проще пережить двенадцатичасовую смену. Улыбался врачам, надеясь, что от этого их прогнозы станут более обнадеживающими. Улыбался Юре, мечтая, чтобы эта улыбка была способна забрать хотя бы маленькую часть той боли, с которой тому приходилось жить. Костя улыбался так, словно не запирался каждый вечер в ванной и не плакал навзрыд, стоя под душем. Очередное утро. Уралов прошмыгнул в палату к Юре, стараясь не шуметь. Татищев еще спал, и Косте не хотелось потревожить его покой. Он тихонько поставил на стол контейнер с немного переспелой черешней — август все-таки — и занялся вазой на подоконнике. Георгины, что он принес неделю назад, выглядели совсем чахло, поэтому Костя решил заменить их на букет полевых цветов, который ему особенно приглянулся. Ромашки и колокольчики вперемешку с травами и колосками создавали очень нежную композицию, навевающую смутную тоску по детству. Уралов вздохнул, глядя на нее, выбросил завядшие бутоны и уселся на жесткий стул, включая ноутбук. Чтобы быть в состоянии все это себе позволить, нужно продолжать работать. А тут как раз хороший заказ подвернулся… Юра кашлял и ворочался во сне, мучимый болезнью. Костино сердце сжималось. Уралова убивала мысль о том, что он не в силах существенно повлиять на ситуацию. Все, что он может — приходить сюда каждый чертов день. Приносить с собой бесполезную метелку, что завянет через пару дней. Натягивать радостное выражение на лицо, несмотря на ощущение, что лицо скоро треснет от фальши. Наблюдать за тем, как свет в глазах Татищева меркнет. И слышать при этом изо дня в день: «Мы ничего не можем обещать: случай серьезный и запущенный, но мы делаем все возможное…» — Доброе утро, — какое-то время спустя, Юра все же проснулся. — Доброе… — пробормотал Костя не поднимая глаз от монитора, — Секунду… Еще пара кликов мыши. Посмотреть на проект в целом. Сохранить. Уралов захлопнул ноутбук, переключаясь с делового режима на дружеский. — Как ты, Юра? — Костя подошел к постели друга и присел с краю. — Нормально. Уралов пробежался глазами по фигуре Татищева: сероватое с зеленцой лицо, бескровные губы, синяки под глазам и чуть впалые щеки. Кожа на шее и ключицах втягивалась на каждом вдохе — признак того, что легкие не раскрываются до конца. И этот человек заявляет, что в порядке… Словно в подтверждение ложности собственных слов, Юра резко сел и вновь зашелся кашлем, прикрывая рот одной рукой и хватаясь за грудь второй. Татищева все никак не отпускало. В уголках губ показалась кровь, а из глаз потекли слезы. Наконец бронхи перестали спазмироваться, и Юра смог нормализовать дыхание. Он продолжал неконтролируемо плакать, держась за ребра. Голова Татищева обессилено упала на Костино плечо, ища опоры, а с губ слетел стон. — Больно, — на грани слышимости пробормотал Юра, пытаясь прийти в себя. Уралов прикусил щеку изнутри и начал успокаивающе поглаживать Татищева по спине, прислушиваясь к шуму вентилятора в коридоре, тиканью часов и хрипам, вырывающимся из груди друга. — Татищев, на ингаляцию! — крикнула медсестра, распахивая дверь в палату. — Иду, — отозвался Юра, выпрямляясь. Он слабо улыбнулся Косте, стирая кровь с губ тыльной стороной ладони, и поплелся в процедурный кабинет. Уралов устало закрыл лицо руками. «Боже, и когда все это кончится?» Юра вернулся через полчаса. Его потряхивало, руки дрожали — побочный эффект сальбутамола, как Костя уже успел выяснить. — Сильно голова кружится? — спросил он, с сочувствием глядя на Татищева. — Да не особо, — Юра плюхнулся на постель, — Зато теперь дышится легче. Уралов бросил мимолетный взгляд на его шею: и правда, больше никакого шевеления кожи. — Есть будешь? — спросил Костя, кивая в сторону подноса с пшеничной кашей и куском хлеба, принесенных минут пять назад. — Не хочу, — после паузы ответил Татищев, смотря в стену. — Юр… Тебе надо есть, — Уралов помрачнел. — Я знаю. Но я не хочу. — Ну хоть немного, — уговаривал Костя, — Пожалуйста. Юра ни слова не говоря подошел к столу и принялся копаться ложкой в желтоватых комочках. Потом взял булку и начал жевать корочку, медленно отрывая ее от куска. Уралов вновь уткнулся в ноутбук. — Что ты делаешь? — поинтересовался Татищев. — Да мне тут хорошие клиенты попались, делаю трешку для них… — Костя увлеченно подбирал обои для детской, — Они вот в однушке с дочкой жили, копили на квартиру побольше, а сейчас планируют переезжать… Работы много. Нужны дизайны для кухни, санузлов, спальни и двух детских. У них планируется пополнение: ждут сестренку для дочки… Почему-то от этого рассказа стало грустно. У Уралова не было детей — хотя тот хотел бы быть отцом. А у Юры был девятилетний сын. С его матерью Татищев не был женат и даже никогда не встречался: секс на один вечер обернулся беременностью, о которой девушка узнала слишком поздно, чтобы прерывать. Маленький Сережа жил с матерью, но Юра иногда брал его к себе. Костя виделся с мальчиком несколько раз и считал его совершенно чудесным ребенком. В глубине души Уралов мечтал о семье: он, Юра, Сережа, двушка в Академическом районе. Школа, секция карате (или музыкалка, или программирование, или что еще там может захотеть маленький Татищев), прогулки в парке по воскресеньям… Для счастья Косте было нужно совсем немного. Правда, такой простой и обманчиво близкой мечте не суждено сбыться. Узнай Юра, что Уралов полжизни в него влюблен — послал бы нахуй, не раздумывая. Да и Сереже, пожалуй, лучше жить с мамой… Время клонилось к вечеру. Костя отправил клиентке варианты мебели, обоев и красок. Работа на сегодня была закончена. Уралов размял мышцы и глянул на койку, где никто не лежал. Костя нахмурился, а потом вспомнил, что Юра ушел в душ. Только вот звуков льющейся воды не было слышно, да и ушел Татищев уже слишком давно. Уралов поднялся и подошел к двери ванной. Он простоял в нерешительности пару мгновений, а потом тихонько постучался. — Юр, можно? — Мгм, — раздалось изнутри. Костя толкнул дверь. Юра сидел на полу душевой кабины. Левая рука, в том месте где стоял катетер, была перемотана полотенцем. Волосы были влажными и мыльными. Видимо, Татищеву не хватило сил на то, чтоб смыть шампунь. «Вот упрямец. Ну почему не попросить помощи?» — подумал Уралов, но вслух ничего не сказал. Он молча взял лейку душа и включил воду, проверяя температуру. — Не горячо? — Нет. Струи воды потекли по Юриной голове. Костины пальцы принялись нежно массировать скальп Татищева, вымывая оттуда остатки шампуня. — Юр… В следующий раз просто попроси, — Уралов вытирал смоляные волосы белым полотенцем, — Я ведь тут специально, чтобы тебе помогать. — Я бы и сам справился. Костя тяжело вздохнул. Юра всегда был упертым просто до глупости. Никогда не умел проявлять уязвимость, боясь показаться слабым. До последнего строил из себя невесть что — но Уралов не осуждал. Он знал, через какой ад Татищев прошел в детстве, поэтому такое поведение было вполне логичным последствием. Помогая Юре одеться, Костя почувствовал, что тело друга слишком горячее. — У тебя жар? — Наверное. Под вечер часто температура поднимается. Доведя Татищева до кровати, Костя подозвал медсестру. Она тут же принесла составы для капельницы с парацетамолом и глюкозой. — Вам бы начать нормально питаться, Татищев, — недовольно пробурчала она, — Сразу полегчало бы, да и капать надо было бы меньше. Юра ничего не ответил. Он сморщился и зашипел, когда катетер соединили с трубкой. — Позовите меня, как в пакете все закончится, — она обратилась к Косте. Он кивнул, приникая к плечу Татищева и прикрывая глаза. Ладонь Юры легла на руки Уралова. Вечерело. В комнате царил полумрак: единственным источником света был сияющий за окном полумесяц. — Костя… — прошептал Татищев, легко пиная друга в бок. — Мм? — Когда я умру, позаботься о Сереже. Сердце Кости на мгновение замерло, а потом забилось часто-часто. — Не говори так, — голос Уралова дрожал, — Нельзя сдаваться. В ответ Юра лишь усмехнулся. — Катюша, ты тут бываешь каждый день. Неужели до сих пор не понял? Я протяну еще месяц, может, два… — Нет, — Костя перебил его, — Все возможно, врачи могут ошибаться! Главное бороться до конца! Не хочешь этого делать для себя? Ладно. Но подумай о Сереже! Юра, ему нужен отец. Родной отец. Ему нужен ты, а не кто-то другой. Пожалуйста, борись для него. Татищев притих, словно обдумывая слова друга. — Хорошо. Но пообещай мне, что если я умру, то ты не оставишь Сережу. — Обещаю. Костя просидел с Юрой еще минут двадцать, потом глянул на часы и поехал домой. Все же не стоит ежедневно нервировать медсестер пренебрежением к правилам посещения. Не успел Уралов войти в квартиру, как раздался телефонный звонок. Мама. Уралов сделал глубокий вдох и выдох, стиснул зубы и снял трубку. — Алло? — Але, Костенька, привет. Чего не звонишь матери? Совсем про меня забыл? — Я занят, — процедил Костя, сбрасывая пальто и направляясь в ванную. — Мог бы и найти минутку да позвонить! Ведь я не молодею… — Мам, мы это уже обсуждали. — Ладно-ладно. Как там твой Юра? «Твой Юра». Как же больно. — Нормально, — Уралову неожиданно стало стыдно врать, — Плохо. Я не знаю. — Костенька, ты бы сходил в церковь, помолился Богу за него… — Мама. Еще одна фраза, и я кладу трубку. — Зря ты так. Это Бог тебя карает за неверие… Костя не выдержал. В груди забурлила ярость. Знал ведь, что не стоило сейчас ей отвечать… — Меня бог карает за неверие? Мам, ты вообще себя слышишь? Понимаешь, что ты говоришь?! Чтоб покарать меня, он решил забрать Юру? А как же бредни про любовь к людям и желание их спасти, а? — Костя, ну что ты такое говоришь? — на том конце провода раздались всхлипы. — Мама, ты знаешь, что у Юры есть сын? Ему девять лет. Девять! Его бог тоже покарать решил? Оставить без отца из большой любви? — орал Уралов, — Как там говорят? Бог милостив? Это поэтому он решил оставить ребенка без отца, да, мам? — Костя! — Да пошел он… Пошли вы все! Костя бросил трубку и кинул телефон на стиралку. Блядство. Кулак с громким хрустом влетел в плитку на стене. Из груди Уралова вырвался нечеловеческий крик. Слезы потекли по щекам. Костя свалился на пол и зарыдал, обхватив колени руками. Его трясло от гнева. Его душило горем. Мир Уралова разрушался. Рассыпался на мелкие кусочки, которые невозможно было собрать. Юра умирает. Костя знал об этом, но продолжал надеяться на чудо. Неясно лишь, откуда этому чуду можно было взяться… Казалось, Юра пошел на поправку. Уралов был вне себя от радости. Татищев действительно начал есть — ушла болезненная худоба. Кашель не проходил, но хотя бы симптомы астмы удалось купировать ингаляциями. Температура больше не поднималась. К концу сентября Юру выписали из больницы. Он хотел вернуться в свою студию на окраине, но Уралов настоял на том, чтобы он переехал к нему. — Во-первых, ты все еще не до конца здоров, а во-вторых, вдвоем все равно жить веселее. Татищев не сильно возражал. Он уже привык к постоянному присутствию Кости. Да и вдвоем правда веселее… И проще. Жизнь шла своим чередом. Пару раз к ним приезжал Сережа. В первый раз они все вместе смотрели мультики, ели пиццу и смеялись как сумасшедшие. Омрачало всеобщую веселость лишь то, что Юрин смех переходил в жуткий кашель. Во второй раз Сережа уговорил взрослых пойти играть на площадку, но прогулка закончилась, когда Татищев-старший согнулся в три погибели от боли в грудной клетке и закашлялся так, что, казалось, сейчас выплюнет легкие. С каждым днем Юра откашливал все больше крови. Он никогда не жаловался, но было видно, что боли усиливаются. Костя уговаривал Татищева снова съездить в больницу, но тот отказывался наотрез. Особенно тяжелыми были ночи. Днем у Юры хватало сил притворяться, что все не так плохо, но под покровом темноты он катался по постели, чуть не скуля. Грудь словно раздирало изнутри, дышать было нестерпимо больно, от кислородного голодания кружилась голова. На утро Костя делал вил, что не слышал ужасного кашля, переходящего в вой, а Татищев умудрялся прикинуться почти здоровым. Так прошел октябрь. Второго ноября Юра не проснулся. Не открыл глаза. Не отозвался на Костины вопли. Не очнулся от отчаянного тормошения. Уралов плохо помнил то утро и все, что было после него. В голове сохранились лишь отрывки. Приехали медики, забрали тело. Позвонили из морга. Признаков насильственной смерти не обнаружено. Причина смерти — казеозная пневмония Состоялись похороны. На них было человек десять: Данис с Камалией и еще какие-то неизвестные Косте родственники Юры. Сережа с мамой тоже пришли. Саша приехал из Питера и не отходил от Уралова все время. Пытался каким-то образом утешить, но Костя мало что понимал из его слов. Без Юры собственная квартира казалась Уралову пустой. Нежилой. Холодной. Костя сидел за столом, пялясь в стену. В сознании образовался вакуум. Мозг безуспешно пытался осознать произошедшее. Юра умер. Юры больше нет.