Ведьмино счастье

Магазинчик под скромным названием «Ведьмино счастье» был самым знаменитым не только на их улице, но и в городе. Множество ведьм и других существ приходили, чтобы пополнить запасы требухи, полыни, склянок или, на худой конец, сушеных лягушек. В нем часто пахло разными травами или цветами, потому что пучки из них же висели почти по всему потолку, готовые в любой момент прыгнуть в корзинку покупателю. Как и многие другие вещи, в целом. Каждая из них была пропитана волшебством хозяйки магазина, так что иногда вещи сами по себе оказывались в руках у посетителей или же бросались в глаза в буквальном смысле. Ежедневно сюда приходило много народу, и уследить за вкусами каждого было невозможно, но некоторых постоянных посетителей Ен примечала сразу: она начала готовить заказы заранее, зная, что по вторникам старая ведьма из соседнего района приходит за мятой и черемухой, а суккуб, который каким-то образом поселился на противоположной улице, всегда берет семена тыквы и льна, а иногда приходит за медом и красными свечками. Есть ещё один фамильяр по имени Су Джин. Он сам назвал свое имя, когда в очередной раз заходил за фиолетовым сахаром и ложкой для зелий, ведь сахар, как обычно, снова рассыпался, а ложка — сломалась. Его хозяин, ведьмак Чхве У Шик, был довольно нерасторопным человеком, несмотря на отменное качество его зелий. Так что да, местечко пользовалось популярностью, а постоянные покупатели разносили молву о нем по городу. Хон Ен основала свой магазинчик ещё пятьдесят два года назад, когда ведьмы переживали не самые хорошие времена, а ковены разваливались на части. Где-то должен был быть оплот спокойствия и безопасности, поэтому ведьма давала поддержку и оказывала помощь тем, кому это было необходимо. Со временем, она стала продавать собственные заготовки или же перепродавала чьи-то старые вещи, которые ей отдали или были найдены. Через десятки лет Ен завоевала твердую репутацию, а дела шли в гору, поэтому в прошлом десятилетии ведьма наняла себе стажера. Спустя четырнадцать лет Чимин все ещё стажер. Несмотря на свою должность, он вошел в ковен Хон Ен. Она была сильной ведьмой, но достаточно молодой, поэтому её ковен был очень маленьким: она сама, Чимин, его фамильяр Юнги, Су А и Хосок с Чонгуком. Так как ковен был белым, ведьмы занимались приготовлением зелий и заботой о местных духах и приведениях, по утрам работая в магазинчике, а фамильяры играли роль помощников и советников. Очередное утро начинается с того, что Ен выходит в основной зал из дверки с табличкой ‘Только для персонала’. Она осматривает частички пыли, которые танцуют на солнечных бликах, заставленные полки, которые скрипят от тяжести, возложенной на них, и добирается до стеклянной двери, которая сейчас заперта на замок. Ен несколько секунд стоит перед ней и наслаждается разноцветными стеклышками, которые пропускают солнечный свет и оставляют следы на полу. Витраж был выполнен одним известным вампиром, который так сильно любил солнце, что посвятил ему несколько столетий своей жизни. Ен выпросила этот витраж с условием, что когда-нибудь найдет способ помочь вампиру увидеть свою работу. Она открывает замок и идет к кассе. На широкой столешнице спит Юнги в своей животной форме: лучи солнца греют его рыжую шерстку, но пока не достигают глаз, поэтому он наслаждается царством сновидений. Ен не трогает его, потому что это позволено в их маленьком мире только Чимину, и тихонько прошмыгивает за стойку, чтобы развесить оставленные со вчера пучки рябины. По-хорошему, её стоило бы размельчить и рассыпать по углам, но все руки не доходят, а Су А обещала сделать это ещё две недели назад. Так что Хон прихватывает моток ниток с серебряными ножницами и на пути к дальнему свободному углу чудом не сбивает котел. Через какое-то время руки начинают затекать, ведь ведьма не особо высокая, а пучки нужно развесить прямо к потолку, чтобы ягоды не задевали шляп заходящих посетителей. Она дергает рукой и через какое-то время моток ниток поднимается в воздух, разматываясь, а ножницы сами по себе перерезают нужное количество. Теперь пучки не успевают далеко улететь и сразу привязываются к специальным крючкам, а ведьма берет уже пустую корзинку и кладет её для новой партии ягод в специальный стеллаж. Из дома выходит Су А в зеленом платье с шароварами и подкладкой в мелкий цветочек. В чем-в чем, а в шитье ей не было равных — Ен выделила для неё уголок в магазинчике, и Ли теперь продавала собственноручно сшитую одежду. На ногах у неё домашние тапочки, а следом за ней летит огромная кружка, с краев которой поднимается пар. — Утра, — Су А зевает и облокачивается о стойку кассы. Она одним глазом одаривает лежащего Юнги и берет кружку в руки, даже не морщась от того, насколько сильно стенки нагрелись. У неё была предрасположенность к огню. — Доброе, — Ен подходит к полкам с маленькими свечками, перекладывая парочку в ячейку своего цвета, а затем пересчитывает их, — нам нужны желтые свечи, займешься? — Можно этим будет заниматься Хосок? — Су А надувает нижнюю губу, и Хон вспоминает, что ей всего навсего сто двадцать лет. Она мастерски манипулирует наставницей своими умоляющими глазами и милым выражением лица. — Мне к завтра надо дошить ту синюю накидку для ведьмы с четвертой улицы, а у меня ещё молния не вшита и оборки где-то валяются. — Хосок сейчас занимается теми старыми часами, которые мы нашли на ярмарке в прошлую вылазку, — Ен замечает, как маленький носик Юнги дергается, ведь солнце поднималось выше и медленно, но верно добиралось до мордочки кота. — Короче, он занят. — Попроси Чонгука, — жмет плечами та и отпивает горячий завар из трав и замороженных ягод. Су А говорит так обыденно, будто не знает, что между Чоном и Ен который год идет бойкот. Они перестали разговаривать после того, как фамильяр решил подшутить над хозяйкой магазина и перепутал травы для зелья удачи, а потому Ен на протяжении месяца ходила с хвостом, ушами и шершавым языком. Более того, весь месяц она упорно сталкивалась с неудачами, а потому по окончании действия ошибочного зелья наорала на Чонгука и весь день держала его в клетке, когда он стал кроликом. Так что да, после этого они перестали разговаривать, но Чон из ковена не ушел и продолжал работать на Хон вместе со старшим братом. Все, что было им доступно — невербальные просьбы и ежедневные записки на стойке кассы, наполненные сарказмом Ен и показушной вежливостью Чонгука. В этот самый момент Юнги мурлычет, привлекая внимание, а это значит, что ему нужна одежда, потому как тот собирается превратиться обратно в человека. Су А ставит кружку на гладкую поверхность и шаркает к двери, пропуская спрыгнувшего со стойки кота. Это отвлекает их на какое-то время, и уже с первым клиентом Ен решает сделать все самостоятельно. Она сходит в лес и наберет трав, может, забежит в кафе к Сокджин-оппе, который печет невероятно вкусные булочки с корицей, и в очередной раз попробует уговорить его и Намджун-оппу вступить в её ковен. Ещё через парочку клиентов она решает перекусить, благо Чимин спустился, а значит, что и ей может перепасть что-нибудь на завтрак, который Юнги готовит ежедневно для своего хозяина (читать, возлюбленного). Ей повезло, что Мин шел в комплекте с Чимином, когда они познакомились, ведь фамильяр отлично готовит и сдерживает неуемную энергию Пака, так что магазинчик, к великому счастью множества посетителей, не сгорел и не взорвался за десятилетие. Ен оставляет Су А болтать с одним симпатичным ведьмаком и заходит на кухню, где уже собрались все остальные: Хосок читает обшарпанную по краям книгу и велением пальца мешает чай с облепихой, Юнги лениво пьет кофе из маленькой кружки и слушает Чимина, уплетающего кашу с тыквой, Чонгук же ест яйца с беконом, кидая на Ен взгляд сразу, как та входит. Ведьма здоровается со всеми, исследуя плиту. — Что-нибудь осталось? Голос звучит почти жалобно, а шея вытягивается для лучшего обзора, но на плите стоит пустая чугунная сковородка и ковшик, залитый водой. Несмотря на вечный бардак кухня была уютной и аккуратной. Сшитые Су А голубые занавески красиво смотрелись на окошке над раковиной, холодильник был желтым, а вся мебель на кухне разноцветной. Стулья из множества древесины, различных размеров, большой тяжелый стол из темного дуба, терракотовые шкафчики и темно-зеленый ковер. Вроде бы все несуразное, не шибко сочетающееся, но обжитое, теплое и родное. И даже неубранные кружки, посуда в раковине и навешанные на крючках невпопад фартуки не портили настроения помещения. Живот урчит, когда в нос бьет запах бекона, так как Чонгук проходит мимо неё, ставит пустую грязную тарелку на столешницу и скрывается в дверном проеме. Ен провожает его взглядом, цыкая из-за не помытой тарелки, и сама кладет её в раковину, чтобы в следующий момент взять кружку с верхней полки и налить кофе из турки, которую оставили на столешнице. Металл холодный и ручка на турке не жжется, но сам напиток все еще горячий. Эту заколдованную вещицу Ен почти вымолила у ведьмака из Турции. Он также научил её варить кофе на песке, но ведьма так и не смогла применить эти навыки на деле из-за своих дырявых рук. — Здесь есть порция скрембла, — говорит Чимин, закончив рассказывать что-то Юнги. Небрежность в его тоне показушная, но ведьма не видит подвоха. — Только возьми приборы. Ен счастливо подскакивает, сразу же открывая ближайший к себе ящик, который при движении слабо скрипит, и берет в руки вилку с ножом. Она садится за стул, на котором мгновение назад сидел Чон, и видит, что та самая порция скрэмбла накрыта специальным куполом, чтобы сохранить тепло. Ведьма берется за крышку, приподнимая, и из-под неё даже идет пар от тарелки, а вместе с ним и дивный запах бекона. Слюнки скапливаются у неё в уголках губ под аккомпанемент урчащего живота, и девушка даже не задается вопросом, кто постарался над приготовлением завтрака. Когда первый кусок попадает ей на язык, Ен думает, что хозяин данного шедевра — Юнги, так что она почти давится, когда слышит слова Чимина. — Это Чонгук оставил. — Хосок прыскает, но непонятно из-за чего. То ли он смеется над братом, то ли книга забавная. — Он сказал, что ты снова не спала всю ночь. — Он что, следил за мной? Хотелось бы сказать, что после этого ей и кусочка в горло не лезет, но почему-то становится от такого открытия тепло. Чонгук позаботился о ней. Снова. Ен движением руки заставляет подлететь оставленную на столешнице кухни кружку с кофе и заводит пустой диалог с друзьями. Они обсуждают незадачливого духа с восьмого дома вниз по улице, который слишком сильно интересуется садоводством и буквально заставляет заниматься этим хозяйку дома. Потом разговор заходит о том, что им следует подготовиться к полнолунию и, может, погадать на картах, но время не то и дел по горло. Ен, расправившись с завтраком и кофе, пишет список дел на первой попавшейся под руку бумажке, попросив все же у Чимина помощи со свечками. Юнги вызывается помыть посуду, а Чимин — её вытереть. Конечно, они могли заставить кружки, ложки и приборы мыться самим, но ручной труд успокаивал Мина, а его ведьмак просто не хотел идти работать в магазин, потому что Су А бы точно заставила его встать за кассу. — Я пойду в лес сегодня, — говорит Ен, прицепив записку со списком дел к холодильнику круглым магнитом, — хочет кто со мной? — Я — пас, — говорит Хосок, хлопнув корешком книжки. Он подтягивает ногу под себя, и из кармана свободных льняных брюк валится отвертка. Чон спешит поднять её. — Часы ещё не готовы. Я уверен, что это работа фейри. — Тяжело? — Да, — Хосок кивает вымученно и почти безнадежно вздыхает, — я не понимаю, как работает механизм. Как будто пелена перед глазами… — Ведьмак жует губу, проводя рукой по взъерошенным черным волосам. — Испечем пирог? Тыква вкусная. Ен задыхается от возмущения долгую минуту, а затем кидает полотенце, висевшее на ручке шкафчика, в голову Чимина. Оно попадает точно в цель, но ожидаемого возмущения не следует. — Вы поделились с Хоби кашей, а со мной нет? — Юнги хмыкает, ведь именно так и было. Он почти рассчитывал на такую реакцию. — Мы тоже не идем, — игнорируя вопрос, говорит Чимин. Пак теперь натирает насухо ковшик тем полотенцем, которое попало ему в голову. — Я сделаю свечки, а ещё нужно слетать к колодцу, проведаем духа. Ен все же кивает удовлетворенно, так как все заняты делом, спуская на тормозах ситуацию с тыквенной кашей. Но вдруг она вспоминает про ушедшего Чонгука, и вместо того, чтобы упрекнуть его светлый образ в своей голове за избегание ответственности за дела, Хон явно видит, как Чон готовит завтрак не только для себя, но и для неё. Он не стал приправлять её порцию тимьяном и укропом, так как знает, что Ен так не любит. Он также помешал белок с желтком, хотя у самого были целые яйца (это все Хон обманным путем узнала за завтраком). Это было милым поступком с его стороны, но почему тогда фамильяр не делает шаг первым к их примирению? Почему он все ещё не говорит с ней, хотя без умолку болтает с Чимином, пока тот варит зелья в их второй кухне? Почему шутит с Юнги, пытаясь поймать его одобрительный смех, но даже не смотрит ей в глаза? Почему отвлекает брата разговорами, пока тот в очередной раз зарывается в мастерской, а в записках не проявляет инициативы? Почему он подкалывает Су А, когда они вместе работают в магазинчике, но отвечает ей сухими и короткими фразами на бумаге? Ен мотает головой из стороны в сторону, отгоняя меланхоличные мысли, и поднимается по лестнице на третий этаж, в свою комнату. Ступеньки скрипят через одну, и одну из половиц на втором этаже пора бы поменять, но Хосок пока занят, а никто другой не возьмется за эту работу, потому что боится отмщения дома. Он ведь тоже будто живой, он дышит через скрипы, открытые окна и двери, через запахи и сквозняки. Дому много лет, но он выдержит любую непогоду и всегда защитит своих обитателей. В нем сила и храбрость, любовь и тепло. Он умеет подстраиваться под человека, постоянно меняется и требует того же. Если же к его просьбам не прислушиваться, то можно не найти любимых вещей или проснуться ночью на полу, удариться головой о ставшим слишком низким потолок или задеть мизинцем угол какой-нибудь вылезшей случайно из темного угла тумбочки. Хоби же удивительно быстро пришелся по вкусу дому, поэтому позволяет ему какие-то вмешательства в свое устройство. Комнаты у его жителей тоже живые, пропитанные магией. У Ен она темная, под стать хозяйке. Стены меняют цвет в зависимости от настроения, но чаще всего они темно-зеленые, синие или серые. Занавески также пошиты Су А, а покрывало, видавшее многое, привезено из самого Бостона, где Ен жила у старой салемской ведьмы, набираясь знаний и впитывая в себя чужой опыт. Внутри пахло апельсином, повсюду стояли свечи в бутылках, а на столе ещё с прошлой недели разобраны в раскладе карты. Ен смотрит на них, считывая гадание в десятый раз, и, поджав губы, отворачивается, чтобы найти собственноручно сплетенную корзинку и наконец отправиться в лес. Уже около первых деревьев ведьма снимает с себя туфли, складывая их в сумку на плече. У них правило — ходить в лесу босиком, давая ступням волю насладиться землей, ветками и маленькими камешками. Так лучше слышно лес, так можно лучше его понять и быть понятым в ответ. Ен трогает кору деревьев, когда проходит мимо, здороваясь. Они трепещут листочками, приветствуя знакомую ведьму, и зовут местных духов, чтобы те поговорили с ней и рассказали самые свежие новости. Уже парочку ветряных духов портят прическу Ен, пока та шагает босыми ступнями прямо по холодной грязи, которая просачивается сквозь пальцы ног. Хон не ежится от этого, давно привыкшая к любому состоянию земли. Ей нравилось ощущать телом природу, касанием пальцев читать настроение деревьев или же каждым новым шагом слышать шепот земли и её безмолвные просьбы. Ведьма настолько сильно отдается ощущениям, что не замечает, как поодаль от неё среди травы вынюхивает её след кролик. Он следует за ведьмой каждый раз, как та уходит в лес, чтобы отгородить её от опасностей в виде злых духов, и этот раз не исключение. Это его работа, и даже если они лживо и трусливо отрицают, что между ними есть связь как хозяйки и фамильяра, Чон исправно свои обязанности выполняет. Он тенью следует за Ен, выискивая дрянных бесов между деревьев, а в случае опасности нагоняет страху на последних и отгораживает ведьму от нежелательного столкновения. В обычные дни фамильяр втихую заботится о девушке: собирает редкие корешки для её зелий, раскладывая украдкой по ящичкам, оставляет в закромах её любимые конфеты, готовит завтраки, потому как знает, что та совершенно не умеет готовить себе еду. Его сила напрямую зависит от благополучия ведьмы, и Чон не может даже назвать момент, когда начал чувствовать это кожей. Возможно, это даже и не важно, потому что в голове почти нет воспоминаний с тех далеких времен, когда Чон не знал ведьму. Они были темные, наполненные постоянными погонями и страхом за свою жизнь и жизнь брата. Так что Чонгук просто сосредотачивается на том, что есть у него сейчас. Да, это самое, что у него есть, с ним не разговаривает, ну и что. Они до смешного глупо рассорились, и Чон пожалел о своих действиях в тот же день, ещё до того, как был заперт в клетке на долгие часы. Но он также знал, что молчание между ними спасет его от своего длинного языка. Фамильяр не может сказать, была ли это любовь с первого взгляда или же он влюбился после того, как они связали друг друга незримыми узами хозяйки и помощника. Но Ен для него — это солнцестояние, коридор затмений, полнолуние. Весь космический спектр тел и планет, которыми живет сама ведьма. Он уже даже и не противится тому, что буквально зависит от неё, полагается полностью и сделает что угодно, чтобы Ен была счастлива. Но страх и природная застенчивость буквально заставляют его держать слова любви при себе, хоть с каждым днём это становится все труднее. Чон боится, что скажет о своих чувствах Ен раньше, чем та будет готова к ним, он боится быть отвергнутым, ведь тогда его ждет незавидный путь. Поэтому он и ухватился за возможность закрыть себе рот на неопределенное время, позволяя себе быть незримым помощником Хон и просто напросто имея возможность облегчить ей жизнь. И сейчас он также следует за ведьмой вглубь чащи, наблюдая, как та общается с лесом. В этом году начало октября теплое, листья только желтеют и ещё не спешат избавить от своего общества многочисленные ветви. Убедившись, что земля ещё достаточно теплая, а также что она не навредит Хон, кролик довольно морщит нос. Он видит, как ведьма поправляет прическу под шляпкой, которую испортили ветряные духи, а сам шуршит травой, передвигаясь на своих четырех лапках поближе к ней, но так, чтобы оставаться незамеченным. Ен достает маленький ножичек, когда подходит к каким-то кустам, и начинает обрезать ветви. В это время она заводит какую-то балладу, чтобы успокоить духов. Конечно, они бы заволновались, если бы кто-то нагло начал срывать плоды с ветвей и драгоценные листья, даже если знакомый, но голос Ен чарует призрачных созданий, из-за чего те не лезут, располагаясь чуть поодаль от ведьмы и наслаждаясь чужеродной песней. Чон также прикрывает глаза, слушая нежный голос Хон. Он плывет на волнах её песни, практически качаясь из стороны в сторону, и даже ветер, заглянувший в их маленький уголок леса, не тревожит его шерстку. Ведьма заканчивает слишком быстро: она собрала все необходимые травы этого сезона в корзинку и кое-что в карманы на платье. Так что Чон, расслабленный солнышком и пением, почти не успевает допрыгать до Ен на окраине опушки, в последний момент замечая её на пути в другую от магазинчика сторону. Спеша настолько быстро, насколько позволяют его лапки, Чон видит, как Хон заходит в пекарню Сокджин-хёна. Его ведьмак, Намджун-хён, слегка пугает Чонгука, но в то же время вызывает какой-то восхищенный трепет, потому что такой силе можно только позавидовать. К тому же, он довольно древний ведьмак, а значит, очень мудрый и сообразительный, так что Чон точно питает к нему недюжинной силы уважение. Он раздумывает пару секунд, что же ему делать: зайти в пекарню за Ен и встретиться (возможно) с Намджун-хёном или направиться домой, где его точно приплетут работать, убедившись в безопасности для ведьмы. Ну, поработать в лавке он всегда успеет, и ему точно-точно нужно быть рядом с Хон, даже несмотря на то, что в пекарне ей ничего не угрожает. Дождавшись, когда ещё один покупатель появляется на пороге и открывает перед ним дверь, Чонгук оказывается в просторной пекарне. В нос сразу же ударяет запах булочек с корицей и ароматного фисташкового кофе. Кролик удостаивается заинтересованного взгляда случайной ведьмы, которая и открыла для него дверь, и скрывается за ножкой столика, чтобы продолжить наблюдать за своей целью. Ен стоит у кассы и болтает с Сокджин-хёном, поглаживая большую жирную жабу. Её имени Чонгук не помнил, и имена ещё двух жаб древних Кимов он даже и не пытался запомнить, но вот Хон их любила и всегда старалась приносить всяких сушеных жучков и паучков на угощение. — …Если бы так было, я бы смогла выбить нам поддержку совета, — слышит Чон концовку фразы и навостряет ушки, так как одобрение в верховном совете — почетно, и получить его было бы здорово, — скоро канун Дня Всех Святых, и мы обязаны быть на шабаше в качестве уважаемого ковена. — Ты же знаешь, я всеми руками и ногами за, — Сокджин придвигает Ен черничный рогалик, и та почти вгрызается в него. У Чона, если быть честным, тоже слюнки текут, но он не выдаст себя из-за неуемного желания попробовать сладкую выпечку Кима. — Но Джун говорит, что ещё не время. Сокджин жмет губы и как-то странно озирается, вызывая у Ен толику сомнений в его словах. Она вытирает уголок рта от крошек подушечкой большого пальца и хмурит брови, пристально вглядываясь в его лицо. На пару минут им приходится отойти от диалога, потому что другая ведьма определилась со своим заказом и сейчас расплачивается с Сокджином блестящими монетами из своего расшитого нитками кошелька. Когда колдунья уходит с тремя круассанами с различной начинкой и батоном хлеба, Ен дожевывает свой рогалик и с громким стуком возвращает тарелку Джину. — Признайся, дело не в этом, — Сокджин со всей невозмутимостью берет тарелку и окунает в таз с водой, сразу же оставляя на фартуке мыльные капли от плеска. — Он что-то делает, да? Он что-то колдует… Ен продолжает развивать свою теорию, с каждым разом добавляя различные подробности, и Сокджин, слушая её, хмыкает в самые смешные моменты. Чон же навостряет ушки, пускаясь в закоулки своего воображения, и рисует страшные картины того, как Намджун варит зелье смерти и всевышнего могущества, свергает верховный совет и становится главой всего мира. Краски, которыми он рисует все эти воображаемые кадры, застилают саму реальность, и Чонгук пропускает момент, когда Сокджин обнаруживает прибившегося к ножке стола кролика. — Эй, — Ен все ещё бубнит что-то о том, как Намджун нарушает закон, когда Джин её перебивает, — за тобой хвостик. Ведьма поворачивает голову в направлении длинного указательного пальца и видит замершего на месте кролика. Тот сидит, прижимая уши, и Ен думает, что тот снова думает о том, какой Намджун страшный. Ещё одна причина, почему ей хотелось затащить Кимов в ковен — это возможность видеть обездвиженного одновременно от страха и восторга Чонгука. Она сразу поняла, что это он. Чего скрывать, ей хватило всего лишь одного взгляда, чтобы понять, что это (её) фамильяр. Хмыкая себе под нос, Ен идет к столу в намерении резко схватить Чона на руки и устроить тому головокружение и легкую тошноту. Что она и делает, вот просто назло. Почему Чон решил, что может следить за ней в лесу, а затем идти по пятам в пекарню? Вдруг, у неё были свои дела или что-то секретное? Он никогда не думает о том, как чувствует себя девушка! — Этот хвостик… Она не успевает договорить, как из кролика в её руках Чон превращается в человека. Это происходит почти в одно мгновение: Ен даже не видит, как его тело меняется, и вот уже на её руках не милый маленький кролик, который ненавидит, когда его берут на руки, а огромный молодой человек, который весит больше, чем Ен могла бы поднять. Первое, что замечает Хон, приходя в себя, это боль в коленях, потому что хоть она и упала прямо на Чона, но вот ноги встретились с полом. Она морщится от укола боли и прикусывает язык, чтобы не проклясть и Чона, и Сокджина за компанию. Второе, что она замечает, это жар бронзовой кожи, которая находится у неё прямо перед глазами. Чонгук, безусловно, занимается собой. У него широкие плечи, сильные руки и грудь, а кожа загорелая из-за частых пробежек по утрам. Ен, найдя единственную опору в виде его груди, кое-как садится и слышит шипение снизу, поэтому сразу же взрывается. — Ты что ли совсем с ума сошел?! Несмотря на очевидную наготу фамильяра, все, что видит ведьма — это широкие черные глаза, наполненные удивлением и растерянностью. Он будто впервые услышал её голос. И румянец покрывает его щеки больше от того, что Ен обратилась к нему напрямую спустя три года, чем от голого тела, выставленного на всеобщее обозрение. Когда шок от падения спадает, приходит новый, который вызван всего лишь одной фразой. — Я… — Чон настолько волнуется, что даже не может найти слов в своей голове. — Я… эм… Голос предательски дрожит, и Чон прокашливается, отводя взгляд. Только теперь он осознает, что сидит на полу голой задницей, а ведь ему всего лишь хотелось избежать тошноты из-за резкой смены положения. Благо его пах прикрыт длинным платьем ведьмы, сидящей на нем. О Боже… Только мысль об этом опасно ворошит бурное воображение фамильяра. Если бы они были в других обстоятельствах, если бы они разговаривали и у них было всё взаимно… то Ен бы сидела сейчас на нем в том же состоянии, что и он сам. Но та только сильнее давит острым коленом ему на бедро, когда старается подняться на ноги, и Чон против воли стонет от боли. — Я… я просто в ужасе! — Ведьма вся красная от гнева, а волосы под шляпкой опасно завиваются в кудри, чувствуя состояние своей хозяйки. Она разводит руки в стороны, набирая воздуха для тирады оскорблений и негодований. — Ты весь день за мной ходишь, в магазине не работаешь, хотя у нас много чего не сделано, и рук не хватает! — Ен снова смотрит в широкие глаза все ещё сидящего Чонгука, совершенно не обращая внимания на Сокджина, который зовет ее и пытается что-то донести из-за прилавка. — А теперь ты решил убить нас обоих, превратившись в человека прямо у меня на руках. Вот скажи, ты головой думаешь когда-нибудь или нет? — Ен! — Уже кричит Ким, чем вызывает ожидаемую реакцию, ведь девушка теперь смотрит на него. — Парню одежды бы наколдовать. Ведьма переводит взгляд на заинтересованную ситуацией молодую ведьму, потом на Чонгука, скользя сначала по лицу, но долго не задерживаясь, затем по груди, животу, а там по дорожке волос и… Ен резко вбирает воздух через ноздри и краснеет ещё сильнее, хотя до этого казалось, что больше некуда. Градус неловкости бьет рекорды сразу, как Чон начинает неловко прикрывать пах руками, но получается у него плохо. Из рук вон плохо. Хон, не медля, колдует ему широкие штаны и кофту на завязках, любимого синего цвета фамильяра, даже не задумываясь о причине выбора такого оттенка. Против воли кидая взгляд на ведьму, глаза которой были прикованы к телу Чона, Ен победно ухмыляется, так как сейчас та, разочарованно фыркая, склоняет голову к чашке кофе на столе. — Спасибо, — говорит Чон так тихо, как только может. Он быстро натягивает наколдованную одежду и выпрямляется во весь рост, все же морщась от боли в копчике. — Если вы все выяснили… — Говорит вдруг Сокджин, отвлекая парочку от разглядывания друг друга. — То попрошу заплатить и выметаться из моего заведения, пока вы не распугали голыми фамильярами мне всех посетителей! Они оба, как по команде, закатывают глаза и, безусловно, извиняясь, забирают корзинку Ен и пару кексов с собой, оставляя Сокджина с обещанием снова забежать и обязательно в двести восемьдесят пятый раз попросить его и Намджуна вступить в ковен Хон. Оказавшись на улице, они не спешат разойтись в разные стороны и избавить друг друга от нервотрепки. Наоборот, стоят почти плечом к плечу и смотрят, как садовый гном у магазина с подержанной мебелью напротив пекарни вырывает сорняки. Маленькая ссора с Сокджином на выходе выжала из них все силы для дальнейших препираний. — Ты знаешь, — говорит Чон, смотря уже на далекие жилые домики в их районе, — я уже и не помню, почему мы не разговариваем. — Из-за тебя я месяц была гибридом ведьмы и кошки, — просто говорит Ен, зная, что все-то он помнит. Но в её голосе нет ни раздражения, ни упрека. Почему-то сейчас, когда она имеет возможность разговаривать с ним, на душе спокойно. — Но это и неважно. Злость на Чонгука, которую Ен копила все эти месяцы, вдруг начинает растворяться, пока она рядом с ним, стоит почти вплотную на улице перед пекарней. Чон даже не улыбается ей, но по нему и так видно, что ему спокойно и хорошо точно также, как и ей. Возможно, она даже не видит, а всем естеством чувствует это через ниточку той связи, которая все ещё держит их близко друг к другу. Хочется говорить так много и открыто, но рефлекс закрывать перед Чоном рот вдруг захватывает ведьму, поэтому она молчит, тем самым давая возможность заговорить фамильяру первым. Он мнется, пускает руки в карманы штанов, но все равно смотрит в упор, даже не стесняясь этого. Кажется, будто и вся улица притихла в ожидании первого разговора за последние три года, который, они оба уверены, им необходим. Корзинка вдруг кажется слишком тяжелой, добавляя к весу взбудораженного ожидания свой, и Ен спешит поставить её на траву. Чон начинает двигаться одновременно с ней и берет корзинку в одну руку, а во вторую — ладонь ведьмы. Был бы он чуть менее уверенным в себе, спросил бы разрешения, но он знает, что Хон последует за ним сейчас, куда бы он не пошел. Её рука так непривычно чувствуется в его собственной, что Чон чувствует ненормальную радость от такого открытия. Возможно, им предстоит разделить ещё множество касаний, и фамильяр надеется на это светлое будущее. Так что ему следует побороть то волнение и трепет от всего лишь касания, чтобы после дарить свои объятия и получать их в ответ со спокойной душой. — Просто для протокола, — говорит ведьма, только сильнее сжимая большую ладонь, — куда мы идем? — Домой. Ен округляет свои глаза не из-за места назначения, а от тона, которым Чон сказал это. Домой. Мой дом там, где ты. Ветер, с которым дружит фамильяр, доносит его слова прямо к адресату, и никакие марки и конверты не нужны. Это правда, что он чувствует себя как дома только рядом с Ен, поэтому-то никуда и не ушел. Да, он бы не смог найти себе другую ведьму и служить ей, потому как такая связь была нерушима, но вот остаться без ощущения того, что рядом тот самый человек… Нет, Чонгук не смог бы. Он ведет Ен к магазинчику, а та следует за ним с закрытыми глазами, потому как слезы так и норовят выкатиться по краснеющим щекам. Да и дорогу к нему знают они оба наизусть. — Сейчас мы с тобой придем. Я заварю нам ромашковый чай, а затем мы поспим. Чон говорит так, будто принятое им решение ей не оспорить ни в коем случае, но Ен просто из принципа хочет спорить с ним. Она приоткрывает один глаз, чтобы убедиться в наглости спины перед собой, и слезинка все-таки ползет по лицу, слишком медленно добираясь до подбородка, но остается нетронутой. — Почему ты думаешь, что можешь решать за меня? — Чон останавливается на полшаге, и Ен почти врезается ему в спину. Он поворачивается к ней лицом и смотрит прямо в глаза, не давая и шанса спрятаться. — Потому что я забочусь о тебе. Все это время они держатся за руки, и заминка даже не мешает ему прервать контакт. Чон же наклоняет голову ниже, чтобы наконец рассмотреть лицо Ен, и берет вторую руку в свою, ведь корзинка, оставленная на дороге секундой ранее, больше ему не мешает. Прямо в эту секунду хочется, чтобы все решилось само собой, чтобы между ними не было долгого молчания и вытекающих из него последствий. Хочется, чтобы они были вместе, и Чонгук бы не думал, прежде чем коснуться Ен. — Я забочусь, — повторяет он, мягко поглаживая большим пальцем кожу её рук, — и заботился всегда. Я не могу по-другому. Так что… Хаотичная ведьминская натура всегда брала преимущество над спокойным нравом наставницы ковена, поэтому Ен не выдерживает эмоций, которые почти затопили её по вине чоновских слов, и целует его в губы без лишних раздумий над правильностью действий. Чон замолкает и таращится во все глаза, когда губы Ен задевают его передние (заячьи, сказала бы Хон) зубы, даже не отвечая на поцелуй. Это всего лишь касание, но эффект, оказанный им, мощный, и ведьма, отстраняясь, смеется с оленьих глаз и алых щек. У неё у самой внутри все скачет, переворачивается. На сердце вьюн растет, оплетая внутренности любимыми цветами Чона. И ведьма ощущает теперь, как натягивается красная нить между ними, уже намертво их соединяя из-за сделанного шага навстречу. — Ты… Чонгук не успевает задать вопрос, как Хон перебивает его. — В понятие заботы обо мне входят махинации с моими зельями? — Она улыбается, когда Чон краснеет ещё больше, уязвленный выходками и словами девушки напротив. — Подумай на досуге. Она убирает свои руки из его и, пока фамильяр не отмер, быстро шагает в сторону магазинчика, оставив корзинку. Вокруг ничего не поменялось: улица все ещё молчит, гном все также рвет сорняки, а на дорожках поблизости никого так и не появилось. Но Хон все же чувствует изменения. Солнце вдруг кажется теплее, воздух будто искрится запахом тигровой лилии и васильков, а будущее хочется увидеть как можно скорее, ведь оно теперь точно-точно будет связано с Чонгуком. Тот кстати поднимает корзинку и спешит догнать ведьму, громко возмущаясь и называя её маленьким ребенком. Она снова смеется и переходит на бег, вынуждая фамильяра сделать то же самое, поэтому следующие пять минут они просто бегут и ругаются прямо на ходу, пугая криками городских обитателей. Несмотря на то, что у магазинчика они оба потные, запыхавшиеся и красные донельзя, Чон все же ловит ведьму в кольцо своих рук и целует так, как давно хотел: с некой осторожностью, граничащей с почти болезненной медлительностью, но так хорошо и откровенно, что бабочки по животу уже не трепещут, а мечутся из стороны в сторону. У них будет ещё миллион таких поцелуев, миллионы объятий и слов любви. Нить, которая изначально должна была связать их как партнеров в мире магии, стала первым стежком в истории вековой любви. Теперь будущее не кажется таким мрачным, ведь оно будет наполнено подготовками к ведьминским праздникам, хлопотами в магазинчике и вылазками в лес, где будут встречи с незатейливыми духами. А самое главное, что все это они будут делать вместе. То, что раньше они оба блуждали во тьме и страхе, никогда не повторится, ведь и у Ен, и у Чонгука будет тот, кто покажет свет.