Тошнота

      Ванесса в то мгновенье почти не дышала. Её дыхание было так сильно замедленно, что, казалось бы, будь оно ещё тише, девушка бы полностью задохнулась от недостатка кислорода. Возможно, довольно глупая мысль, но полицейская как-то не сильно обращала внимание на такую трактовку, так и не отводя взгляда от детских рисунков. Её мысли вились подобно рою надоедливых мушек, снова и снова пробегая по спирали глупых, а иногда и просто странных мыслей. Но, как бы это ни было странно, это помогало ей прямо сейчас оставаться в реальности. В реальности, где прямо сейчас она заглушает свои воспоминания разговорами, шутками. Там, где она вытягивала себя из обыденных мыслей снова и снова, чтобы не погрязнуть в пучине боли, которую она прятала за улыбкой и смехом. Старая и такая приевшаяся практика, что в горле возникает тошнота от одной только мысли. Она непроизвольно сглотнула.       Вроде как, психологи называют это защитной реакцией? Не суть важно. Ванесса просто не хотела думать об этом. Ведь, как ни странно, даже ей это иногда казалось по-своему глупо. Но что с того? Плакать бессмысленно. Кричать бессмысленно. Рассказывать кому-либо в том числе. Ведь это тот раздел, который она не пожелала бы осознать не то, чтобы кому-либо, а даже самой себе.       Шелли снова подняла взгляд, неотрывно очерчивая взглядом контур неумелого детского рисунка с золотым кроликом. Глаза метались уже по изученному ранее маршруту, даже слезились из-за долгого и пристального наблюдения, но девушке было всё равно. Она просто пыталась в тот момент сконцентрироваться и отгородиться. Не думать. Просто смотреть. Из-за плохого освещения пиццерии ей пришлось моргать, чтобы глаза лучше распознавали картинку, и она понимала, что её ресницы слиплись от влаги после ещё нескольких попыток. Ванесса вздрогнула от столь простого осознания и резко выдохнула. По её телу прошла волна жара.       Нет. Нет, это всё не так. Это совсем не то, не то…. Она знает это. Дети знают. Они всё знают.       Дети, смотрящие на неё прямо сейчас со сцены, изучая её пристально своими стеклянными глазами, не винят её в том, что произошло, но полицейская так не считает. Ведь если бы тогда, много лет назад она понимала, что происходит, возможно, она успела бы спасти хотя бы одного ребёнка. Смогла бы сделать хоть что-нибудь, хоть что-то, чтобы всё это не выглядело именно так. Впрочем, это пресловутое «если бы» в тот момент всё и портило. Ведь она мало могла что сделать. Особенно, будучи ребенком, не сильно выделяющимся по возрасту среди убитых. Будучи таким же несмышленым человеком, который толком и понятие смерти не изучил, не то, чтобы осознание того, что человека можно так запросто лишить жизни. И если быть реалистом, то это всё объясняло. Ну а что же могла сделать маленькая девочка против убийцы? Против взрослого человека, которого она когда-то давно считала центром вселенной? Ничего. И Ванесса это понимала, каждый раз заглушая своё чувство вины подобными словами. Заглушая и снова выставляя себя жизнерадостной девушкой, которой всё нипочём. Нипочём старые раны, мысли, люди.       Только вот, почему, почему ей всё ещё так больно?...       Ей казалось, что после того дня, когда она встретила Майкла, её оболочка жизнерадостной девушки пустила трещину. Она даже не знала, почему именно таким образом она решила охарактеризовать свои резкие перепады настроения прямо сейчас. Свою меланхолию и резкий приток тоски и ужаса. Простого, но такого понятного ужаса. Она даже не сомневалась в том, что это был именно он, не пытаясь от него избавиться. Ведь она могла, как и всегда, сказать себе, что всё хорошо, и что она просто устала от работы и частого нервного напряжения, но Ванесса не была в состоянии лгать сейчас самой себе. Ей уже хватило этого. Она достаточно долго лгала всем. Друзьям, коллегам, даже собственному отцу. Но последнее она даже не приписывала к чему-то негативному. Ведь, не соврала бы она в последнюю их встречу насчёт охранника, его уже давно бы не было в живых. И она знала это. Знала, потому что видела это. Видела, как её отец убивает тех детей. Видела это, но в силу своего возраста не могла понять до конца, что происходит. В голове вспышками пронеслись события того года вперемешку с возникшей в глотке тошнотой. Снова.       Отвращение. Боль. Обида. Всё это заполняло её сознание раскатами, подобно цунами, терзая и мучая её снова и снова. Ванесса чувствовала, как сжала рукава куртки, накинутой на плечи, специально сильно, чтобы стало больно. Чтобы девушка снова вернулась в реальность, но Шелли даже не пошевелилась. Её взгляд всё ещё неотрывно был прикован к рисунку с золотым кроликом. Плевать. На всё плевать.       Забавно, что, вспоминая тот день, Ванесса часто говорила себе, просто чтобы заглушить боль и мысли, что она просто выдумала это, Что ничего подобного никогда не происходило, а она сама просто поддалась своему детскому воображению. И что именно её неокрепший мозг выдал иллюзию о том, что под маской того золотого кролика был именно её отец. Ведь она никогда никому не пожелает того, что ощутила она сама: страшного и попросту тошнотворного осознания того, что всё происходит именно по её вине. По вине её отца, которого она не в состоянии остановить.       Ведь спустя столько времени, а заодно разговоров с ним, она поняла абсолютно точно и бесповоротно, что тот человек, которого она так сильно любила когда-то в детстве и готова была слушаться беспрекословно, убийца. И, как бы это ни было странно, он не скрывал от неё своего статуса. Он даже и не пытался, посвящая её в свои планы так, словно это было что-то довольно обыденное, как приём пищи или дыхание. Словно бы он с ранних её лет пытался доказать ей, что это не страшно. Что то, что она видела и помнила — не более чем детская игра, которую создал он сам, а она сама просто маленькая глупая девочка, которая должна держать язык за зубами. Ведь если не сдержит — ей будет очень плохо. По крайней мере, сам Афтон так говорил ей не раз, но при этом, как ни странно, не озвучивая толком, что именно он собирался с ней сделать в случае непослушания. Но сама Ванесса, будучи взрослой, знала, что он скрывал за этими словами: убийство. Он был готов вонзить в неё нож, совсем как в тех детей. И это пугало её. Вызывало тот самый животный ужас, который она когда-то давно переживала в детстве. Когда она не понимала толком, что происходит с детьми, почему они так кричат и пропадают один за другим прямо у неё на глазах. Уходят вместе с золотым кроликом и не возвращаются… Больше никогда.       В тот миг она чувствовала, что не может двигаться. Её глаза наполнялись слезами, горло немело от подступившего ужаса и истерики, отчего девочка не могла кричать. Ею овладевал в тот миг такой ужас, что ей казалось, что её сердце попросту сейчас остановится и никогда больше не сможет биться. В ушах нарастал сильный и неприятный шум, от которого ей хотелось зажать уши руками и отгородиться полностью от внешнего мира, но она не могла. Тело не слушалось её. Слёзы не лились, и она понимала, что они не польются. Это было то самое ужасное состояние шока, когда ты даже не можешь плакать. Не можешь кричать. Не можешь позвать на помощь. И дело даже не в том, что тебя не услышат: ей просто некого было позвать на помощь. Ей некому было довериться. Не тогда.       А отец улыбался. Смотрел на неё из-за линз очков и тихо качал головой, прикладывая палец к губам. Будто пытаясь успокоить её и говоря, что всё хорошо. Что всё хорошо и не нужно бояться. Что это не то, о чём она думает, и что можно взглянуть на происходящее под другим углом. Отец выглядел таким спокойным, что тело пробивала смутная дрожь, от которого девочке хотелось только заплакать, но ничего не получалось. Её мозг кричал от ужаса. Её тело кричало от ужаса. Она знала, знала, что что-то не так. Знала, но не могла понять.       «Папа, умоляю, не надо…»       Из её глотки не вырвалось даже мычания, но девочка пыталась говорить. Она пыталась из всех сил, напрягая снова и снова голосовые связки, но тщетно. Безмолвные просьбы теплились в её голове подобно огонькам, но так и не смогли вырваться наружу из-за охватившего её ужаса и истерики. У него не хватало дыхания.       «Не делай им больно… пожалуйста»       Крики. Чужие детские крики, которые она, казалось, слышала единственная, полностью потеряв связь с реальностью. И дети снова уходят. Снова покидают её, оставляя одну. Шелли снова наблюдает за этим, затаив дыхание, и её губы приоткрываются в безмолвных вопросах, но не произносят ни звука. Она хочет позвать их, спросить снова, что происходит, но не может. Мозг снова кричит от ужаса и тихого осознания, но она слишком мала, чтобы понять это до конца. Но не отец.       Золотой кролик проходит мимо, и Ванесса чувствует, как он смотрит на неё сквозь чёрные провалы в маске. Его взгляд прожигает насквозь, заставляет оцепенеть, подобно маленькому забитому зверьку. Он заставляет малышку беспрекословно слушаться, только бы отец перестал в тот момент что-то говорить, как-то пытаться успокоить её. Ведь это всё не работает. Впридачу, метод его воспитания всегда один и тот же: молчать. Принять ситуацию. Не плакать. Не плакать, ведь это может вызвать прямо сейчас вопросы. И не говорить никому ни слова о том, что она видела. Слышала, пускай Афтон в тот миг более чем уверен, что дочка не понимает и не поняла толком, что произошло в силу её возраста. Только вот, Ванесса знала: она не выдумала это. Не выдумала, даже если столько раз пыталась сказать себе обратное только для того, чтобы сохранить рассудок. Не погрязнуть в прошлом и в том дне, когда она впервые почувствовала настоящую беспомощность. Ту беспомощность, которая не отпускает её по сей день. Которую она прячет за улыбкой и шутками, выглядя жизнерадостной и счастливой.       Ну и что, что она работает в полиции? Ну и что, что она работает там, где секретам нет места, и она сама могла бы угодить в любой момент за решётку как сообщница? Ванессе на это плевать. Единственное, что она просто пыталась в эти дни сделать, так это перестать думать о том, что ей рассказал Майк Шмидт. Потому что это вызвало новую волну воспоминаний, а заодно неприятное и просто тошнотворное соотношение сразу же двух версий произошедшего. Ведь у отца была ещё одна жертва. Была, а она не могла это понять! Не тогда, ни толком сейчас, даже если Ванесса заставляла себя снова и снова вытягивать крупицы воспоминаний из детства. Вспоминать моменты, проведённые с отцом в пиццерии. Вспоминать беззаботные посиделки за столом, какие-то моменты её жизни, будто из старого Диснеевского мультфильма про добрую семью, а заодно и тот момент, когда отец неожиданно подарил её игрушку. Красный самолётик. Только вот, она ещё тогда поняла, что он был не новым. И что многие детали уже немного обшарпаны, будто от долгих игр. Тогда она не обратила внимания, но сейчас это буквально превратилось в ту самую недостающую деталь огромного паззла.       Это была не её игрушка.       Дверь пиццерии открылась резко, впуская влажный воздух с улицы. Шелли почувствовала приятную прохладу, заставившую её глубоко вздохнуть и на мгновенье возвести взгляд к потолку. Тошнота снова заполняет глотку, но прямо сейчас Ванесса понимает, что она возникла больше из-за духоты. В пиццерии неожиданно жарковато. Интересно, сколько времени Ванесса так простояла, смотря на неумелый детский рисунок? Впрочем, не суть важно. Она проконтролировала прибытие заспанного Шмидта на рабочее место, и этого достаточно.       – Я вернулась!       Полицейская вздрогнула, почувствовав, как её сердце упало куда-то в район желудка. Ванесса резко обернулась, и её глаза не сразу смогли уловить в потёмках главного зала темноволосую малышку. Эбби?! Шелли резко в то мгновенье переключилась на Майка, но тот лишь обречённо пожал плечами, кажется, не сильно в тот момент настроенный на разговор со стражем порядка. Его голос пару раз прозвучал в наступившей неловкой тишине, призывая сестру успокоиться, на что девушка глубоко вздохнула, чувствуя пришедшее на смену тошноте напряжение. Ишь, чего выдумал, час от часу не легче. Но высказать замечание у Шелли не было сил. Так же, как и ответить и отреагировать сразу на приветствие в её адрес.       – Привет, Ванесса!       Голос Эбби прозвучал просто и легко, прокатившись по залу эхом. И в тот момент полицейская видит, к кому в первую очередь обратилась маленькая девочка с оглашением своего неожиданного возвращения: к аниматроникам на сцене. К Бонни, Чике и Фредди, что на её слова, казалось, не пытались создавать иллюзию неживых зверюшек. И это было даже мило, отчего Ванесса не сдержалась от тихой улыбки. Хоть и тут нельзя было сказать сразу, понимала ли Эбби наличие душ в железных телах, но её открытость и доверие заставило в то мгновение невольно почувствовать теплоту. Особенно, конечно, когда она увидела, как малышка без боязни забралась на сцену, и металлические зверята склоняют головы, дают ей возможность потрогать их. Дают ей возможность почувствовать себя в их кругу как родной. Таким же ребёнком, как и они сами. Дети играли с ней. Дети не боялись её, как того же Майкла. Они были настоящими в тот миг. И это согревало душу девушки. Согревало и... успокаивало. Ванесса тихо опустила взгляд в пол на мгновенье.       Ничего страшного нет, если она даст возможность Эбби пообщаться с ними. По крайней мере, пока что. Не сможешь прямо сейчас сказать всё необходимое - подыграй. Не можешь сразу объяснить - подведи постепенно. Ванесса не такая, как её отец, и она никогда не даст девочке испытать то, что она испытывала она. Нельзя дать девочке знать жуткую правду именно в таком ключе. И даже если ей и придётся узнать жуткую правду, Ванесса позаботится о том, чтобы это произошло без каких-либо жутких событий. Полицейская вообще никогда не была сторонником жестких и принудительных мер, находя подход больше в юмористическом плане. Так куда легче найти подход, даже если и отнимает довольно много сил. Даже не физических, а моральных, но какая разница? Уж точно, что не Шелли об этом беспокоиться. В первую очередь вообще нужно метафорически дать по мозгам Майклу. Ванесса тихо усмехнулась на данную мысль, и, наконец-то, отошла от злополучного рисунка. Шмидт рядом глубоко вздохнул, пытаясь снова безуспешно призвать к порядку сестру под смех и веселье Эбби.       Кажется, сегодня будет довольно трудная ночь.