О боли

Когда Цзян Чэн был маленьким, Мадам Юй любила брать его на руки и вместе любоваться на тихое озеро. Тогда она была очень мягкой и теплой. И всегда что-то напевала, тихо поглаживая сына по спине. Но когда Цзян Чэн стал чуть старше, мать перестала брать его на руки, решив, что тот повзрослел. Отнюдь. Цзян Чэн целый день истерил и рыдал. Мадам Юй в тот день не поддалась его уловкам. И все же когда на следующий день он прибежал весь в ссадинах и синяках, едва сдерживая слезы, она сжалилась и подняла малыша на руки. - Больно? - на этот вопрос Цзян Чэн согласно замычал, шмыгая краснеющим носом. - Тебе больно. Падать больно всегда, но это нормально. Проходя через это мы становимся только сильнее. Понимаешь, маленький наследник? - она не больно ткнула пальцем по его лбу, улыбаясь уродливо сморщенному лицу Цзян Чэна. Тот обиженно кивнул, возвращаясь к объятиям своей матери. Озеро было тихим как и всегда. Когда Цзян Чэн повзрослел или же когда появился Вэй Усянь, Мадам Юй стала намного жестче, резче и холоднее. К своему мужу, к своей дочери и своему сыну. Тогда он еще не понимал, что сердце матери на самом деле было очень мягким, настолько, что его можно было легко разорвать одним словом. Именно поэтому она защищала его как только умела. Едкими словами и ударами цзыдяна. Когда Цзян Чэн окончательно вырос, то понял, что не все всегда проходит. Например, боль. В детстве легко проходила боль ушибов и ссадин, потерь и обид. В детстве все было легко. Но когда он повзрослел, все перестало быть таким легким. Грудь до сих пор разрывало от боли. Шрамы, оставленные на чистой коже, пульсировали огнем, обжигая грудь и внутренности. Особенно сердце. Оно болело всегда. Иногда ему казалось, что он из-за этого умирает. Но он не умирал никогда. Когда Цзян Чэн перестал считать года, то понял: боль не уйдет никогда. С ней нужно смириться, принять ее и жить с ней. Ведь это нормально: чувствовать боль. Падать, терять, упускать больно всегда и это нормально.

***

Каждый узор выведен и выбран с особой тщательностью. Угол наклона, толщина линии, насыщенность мазка. Даже материал был выбран только после многочисленных проверок. Кисти же неровные, старые, проживающие свои последние дни. Некоторые из них чуточку обгорели или же вовсе от них не осталось почти ничего. Но художник упрямо продолжает рисовать ими, словно следующий мазок придаст им лучший вид. Кистям не придает, но картине - да. Рука плавно проводит ровную черту уж больно толстой кистью, старой и не слишком качественной, однако эта черта оказывается идеальной и все черты до этого. Художник знал свое дело превосходно, вплоть до мелочей. Но не всегда это ему удавалось. Раньше он сидел на том же стуле за тем же столом и этой же кистью пытался изобразить цветущую иву. Он был очень юн, глуп и слаб. Из-за своей слабости он многое потерял. Сначала доверие брата, затем множество драгоценных ему коллекционных вееров, затем самого брата. Если с первым и вторым он смог смириться, то с последним он не смирился до сих пор. Он помнит, что когда он был еще моложе, совсем еще ребенком, брат никогда не питал к нему отвращения и всегда был рад ему. Он помнит, что единственным, кто боролся с пошлыми и мерзкими слухами и сплетнями, был его старший брат. Его опора, его семья. Он помнит, с какой страстью он защищал его, угрозу его статусу, и принял его, когда другие отказались. Он помнит, как обещал, что будет всегда на стороне своего брата и не будет претендовать на звание главы. Он помнит красные от ярости глаза брата, больно колющие его слова, ощущение тревоги и страха не из-за, а за состояние родного человека. Помнит, как умел доверять, надеяться и любить чужого, пока не узнал, что объект его влюбленности и являлся причиной плохого состояния брата. Его искажения и последующей смерти. Он помнит родные красные глаза из которых тонкой струей лились кровавые слезы, помнит ту же кровь, истекающую из носа, рта и ушей. Помнит ясно, как ночной кошмар, стоявший на перемотке. Помнит как в глазах слабо последовало узнавание, прежде чем брат упал навзничь и перестал дышать. И он, кажется, тоже. Он не помнит, как истошно рыдал, лихорадочно звал на помощь, пытался нащупать пульс, отголосок энергии. С медленно холодеющим трупом отмерзало и его сердце. Только тупая пульсирующая боль в голове и вопрос: почему? - Я не знаю, - тогда ответил себе он. С этих пор это стало ответом на все последующие вопросы. И сейчас он дорисовывает последний штрих и картина готова. Чья-то отрубленная голова, горящая на костре из подаренных этим же трупом драгоценных вееров и книг. Не Хуайсан бросает взгляд на старые кисти и ностальгически улыбается. Это единственное, что он смог тогда спасти. И ему почти не жаль.

***

Возможно, ему действительно не хватало воспитания и он вырос из-за этого грубым, избалованным, не очень самостоятельным. И он, если честно, никогда не пытался измениться. Ведь это правда, что у него нет родителей, что никто не уделял его воспитанию достаточно внимания и ответсвенности. А дяди, ближайшие роственники, старейшины постоянно баловали его и шли на компромисс. Цзинь Лин казался золотым ребенком. Или золотым птенчиком в золотой клетке. Иногда некоторые старейшины шептали ему, что его дядя, Цзинь Гуанъяо, предоставил ему слабых, необразованных учителей, чтобы наследник вырос соответствующим. Ведь у его младшего дяди уже есть жена, сын и необъятные амбиции. Цзинь Лин сначала игнорировал этот шепот, но позже сам того не замечая, начинал осторожничать в компании своего дяди. Это пугало. Но в этом улье, сборище коварных и скользких змей ему нужно было выживать. Иногда в Пристани Лотоса он думал, что у него могла быть и другая жизнь. Он знал, что его мать была старшей сестрой его дяди и была очень доброй девушкой. Все жители упоминали ее добрым словом. А он, ее сын, даже не помнит ничего связанного с ней. Не помнит, как она качала его на руках, как целовала и обнимала. Тогда он был очень маленьким. И сейчас он, кажется, не повзрослел. Думал о том, каким бы он мог вырасти под заботливыми руками своей доброй матушки, под руководством гордого, но не менее доброго отца. Кем бы он мог вырасти и кем бы стал. Может, хорошим, умным, достойным человеком, мечтой или же самым большим сожалением старейшин. Или может добрым, глупым и немного наивным мальчишкой, у которого из причин страдать только то, что ему нужно уделять много времени обучению. Иногда он мечтал об этом, но чаще просто сожалел. Иногда ему хочется плакать от несправедливости, ведь за столь короткое время он потерял обоих своих родителей. Потерял после и любимую бабушку, и нелюбимого дедушку. Сейчас у него есть только две дяди, которые пытаются сделать все возможное, чтобы он вырос полноценным человеком. Но таким он не вырастет никогда. Шисюны из Башни Карпа всегда донимали его и издевались. Они называли его жалким сиротой. И ему хотелось кричать: да, это правда, я жалкий сирота! Кричать и жаловаться, что он потерял своих родителей от рук темного заклинателя. От того, кто научил его защищаться, давать отпор. От рук его старшего дяди. Иногда ему кажется, что это смешно. Что у каждого в этом мире есть свои проблемы и беды. Что трагедия настигла не только его. Ведь его дядя, например, лишился своей сестры, зятя и брата. Как и старший дядя, как и младший. Последние, впрочем, лишились и собственной жизни. Хотя Вэй Усянь все же умудрился воскреснуть. Цзинь Лин надеялся, что его младший дядя тоже воскреснет. Но только очень-очень редко. Иногда Цзинь Лин глотал горечь и обиду, когда смотрел на Вэй Усяня. Слова, что ранили его в детстве, до сих пор крутились в его голове. Жалкий сирота. Недостойный наследник. Неумелый и невоспитанный ребенок. Слова, которые бросали старейшины, когда уговаривали Цзинь Гуанъяо завести сына, ведь надеяться на это чадо просто не имеет смысла. Да, Цзинь Лин признает, что не был образцовым учеником и наследником. И сейчас не является лучшим главой ордена. Но он хотя бы пытается. И глядя в улыбающиеся глаза старшего дяди, он глотает ненависть. Он не простит его, но сделает шаг. Он попытается.