I.
Рассвет провожает их, пока верная подруга ночь остается их общей тайной. Взгляд Фредерика лениво цепляется по углам, нет он здесь не впервые просто дом Орфея всегда выглядит по-новому, словно писатель живёт не один, а в прочем и сам он иногда упоминал об этом странном соседе, которого никак не мог застать.
Руки писателя аккуратно придерживаются Фреда за талию, тот уже перестал испытывать всякий стыд и просто позволил им там быть. В конце концов без этих рук он бы давно рухнул где-нибудь в коридоре, если бы ему вообще довелось добраться до дома. Он падает на кровать писателя все также без стеснения, которое обычно свойственно хорошеньким молодым людям. Теперь Фредерик все дальше и дальше от этого светлого образа, он больше не читает новости и не следит за фондовым рынком, больше не спорит кто лучше ОПР или СФД, больше не следует правилам и больше не живет в порядке эксперимента. Только Орфей не смеет упрекать Фредерика он сам продолжал подливать тому брют, сравнимый только с огнём в котором горит тот хорошо созданный образ, пока милые разговорчики уносятся во все более тёмные дебри. Тем более писатель сам показал эту гоночную полосу где нет стольких забот, нет столько ответственности и где Крайбург из образцового хорошенького молодого человека стал отцовским разочарованием.
Композитор быстро засыпает, стрелка часов останавливается на отметке в десять утра, писатель только присаживается на край кровати, неосознанно засматриваясь на композитора. Даже такой непозволительно помятый он до неприличия красивый, определённо рожденный любимцем Афродиты. Орфей вздыхает, у него сил едва ли больше, чем у Крайбурга, но ложится он не спешит. Сон, что под гнетом таблеток, что под усталостью с запахом перегара приходит с трудом. Писатель опускается рядом, аккуратно, стараясь не задеть чужой сон у Фредерика с ним проблем не меньше, если не больше. А руки почти живущие своей жизнью снова тянутся к Рику и снова не встречают никакого сопротивления, более того композитор сам приторно льнет, обнимает за шею, поудобнее укладываясь на груди Орфея ещё и мурлыкая что-то неясное, но отчётливо солнечное.
Кошмары отступают назад то ли утопленные в алкоголе, то ли подавленные усталостью, а оставшиеся сны забываются в пыльном углу сознания. День проходит более чем прекрасно, они теряют субботу в кровати. Фредерик мирно сопит, кажется делая и это в какой-то свой особый такт, быть может проснувшись он запишет эту сонную сонату нотами и поразит публику. Орфею нравится об этом мечтать, перебирая локоны Фредерика пока тот все ещё спит. За стеклом Париж уже во всю сияет ночными огнями, а Крайбург только открывает глаза.
– Ты знаешь, – Орфей ловит на себе заинтересованный блеск чужих глаз почти сразу, – Хорошие мальчики так долго не спят. Серые глаза сразу же прячут свои звезды за бледными ресницами, а длинные пальцы тянутся за бусинами винограда. Фредерик не хочет говорить об этом, все это звучит как издевательство и сил отвечать не то, чтоб нет... голова просто болит от похмелья. Как только станет легче он обязательно скажет Орфею в десяток раз больше колкостей. – Если хочешь, я поверну время вспять, – глаза Орфея мечутся от изящных рук, к звёздной ночи почти в исполнении Ван Гога на улицах Парижа, – И снова будет тот самый день, но я не познакомлюсь с тобой, – он делает невольную паузу, говорить об этом больнее, чем хочется, – И не расскажу тебе о жизни под светом прожекторов, – Фредерик молчит и слушает это, понимает смысл скорее по тональности, нежели по словам, в его глазах Орфею свойственно говорить бессвязный бред понятный только по звуку, – И ни единого рассказа я тебе не посвящу, – вот он звук чистого сожаления, который одергивает Рика от винограда и заставляет придвинуться ближе, сказав о том, что Орфей ужасный придурок, но без которого Крайбург жизни не представляет.
