ноябрьская клубника (18+)

Сладкая соломка со вкусом одиночества тает во рту безмятежностью мимо проходящей жизни. Сигарета истлевает в пепельнице, что и так переполнена старыми окурками. В однокомнатной квартире до кошмаров во сне холодно. Минхо, укутавшись в миллионы одеял, надев сто пар тёплых носков, мечтал сейчас только об одном: утонуть в чьих-нибудь объятиях, в которых бы он и вправду смог согреться. Только нет такого человека, есть только холод, от которого скоро умрёт Минхо. А может найдётся тот, кто сможет спасти его? — Ты долго будешь дома торчать? — Спрашивает Сынмин, попивая горячий кофе на обеде. Работать в компании сложно, тяжело и трудно. И ещё миллионы тысяч синонимов, которые с лёгкостью можно подобрать к абсолютной минуте, проходящей здесь. Каждый день — это кипа бумаг, которая словно чёрными глазами смотрит на Минхо, говорит, что он сгниёт в этой конторе. Начальник, который заставляет оставаться на подольше, чтобы всё вовремя отправить, чтоб не было проблем. Только проблемы появились со сном. Минхо двадцать шесть, а чувствует он себя лет на восемьдесят. Хочется просто упасть и умереть, чтобы последний вздох улетел в бесконечный космос. Или уснуть на несколько лет уж точно. Впасть в кому, лишь бы наконец-то отдохнуть и, может быть, выспаться. — Мин, ты издеваешься? Я на работе устаю настолько, что сил нет никаких. Дома я отдыхаю. — Судя по тебе, ты не отдыхаешь, а только могилу себе роешь, — Порицательно говорил Сынмин, откусывая круассан. — Если я не умру от переработки, это будет чудесное чудо чудное! — Очень смешно, Минхо, — саркастически ответил Сынмин. — Мне тоже, — усмехается И. — К нам в отдел парня переводят. Хан Джисон зовут. Он после обеда прийти должен. — И что? — не понимает Минхо. — Понятно, — вздохнул Сынмин. — Ладно, пора работать. — Ага, — дожёвывая сэндвич, соглашается Минхо. День проходит словно один фрагмент резко сменяющейся плёнки, а глаза давно утонули в количестве текста и компьютерных клавиш. Спина болит, словно туда нож воткнули, а может и вовсе весь набор опасных лезвий. Минхо согнулся в знак вопроса, думая, что так ему будет проще. Но, честно говоря, это далеко не так. И, погружаясь в пучину невыполненных дел, он даже не заметил нового сотрудника, что бегал меж рядов столов. Минхо откидывается на спинку стула, когда Сынмин похлопывает по плечу, уходя с работы в 19:32. Минхо на пару минут закрывает глаза, зная, что Ким всегда уходит последним, не считая И. И потому, позволяя себе маленькую слабость, он задремал на полчасика, давая себе возможность отдохнуть, а потом вновь работать. Только сон его прерывают чьи-то шаги по офису. Минхо вскакивает со стула в испуге, потому что знает, что охранник сюда не пойдёт. — Господи! — кричит Минхо, видя чуть поодаль от себя человеческий облик. — А-А-А! ПРИЗРАК! — кричит незнакомец в ответ. У Минхо сердце в пятки ушло, а кровь остановилась полностью. Нервная система лопнула абсолютно вся. Настолько страшно не было давно. Адреналин бил в ушах, словно кувалда по наковальне. И чёртов мозг стал вырисовывать страшные фрагменты в голове. Вот кто придумал выключать свет, когда Минхо работает! — ТЫ КТО! — всё так и кричит незнакомец. — Это я должен спрашивать, кто ты! Ты что тут делаешь? — встаёт из-за стола Минхо, а в груди дрожь невозможная, но не из-за испуга, а из-за страха… — Я Хан Джисон. Я здесь работаю, сегодня перевёлся, — подходит он ближе. — Извините, мы нигде не встречались с вами? — смотрит в глаза, словно выискивая то, что раньше там было. Может, он ищет похороненные воспоминания? И Минхо всё понимает и всё осознаёт, когда видит пухлые щёки и глаза, что похожи на нежные звёзды. Фрагменты семилетней давности в один миг прокручиваются в голове. Все холодные ночи. Прогулки под луной и светом звёзд. Тёплые руки, которые всегда смогли бы согреть, которые всегда грели. Нежные слова, которые шептались на берегу под шумом ночной реки и листьев кипариса. Только боль от этих воспоминаний сильнее. Минхо отворачивается, быстро оглядывая свой стол. Хватает сумку, телефон и пальто, что висело на спинке стула. Он быстрым шагом покидает стены офиса, замечая, как незнакомый парень смотрит глазами, наполненными слёз, в след его. Будучи на улице, холод ноября душит, а лёгкий снег охлаждает разум и сердце, меж которыми сейчас идёт неимоверно кровавая война. Минхо берёт телефон в руки, находит контакт «Сынмин-минимин», а после нажимает на кнопку вызова, запоминая, что на часах 20:20. — Алло? — Сынмин! — Господи, ты что так орёшь! Что случилось? А Минхо уже начинает захлёбываться собственными слезами. — Почему… почему он тут? — Так вы всё-таки увиделись? — Да, — а голос дрожит. — Я не знаю, видимо это и вправду судьба. — Нет, я не верю в судьбу. И… — Сынмин перебивает Минхо. — Ты же помнишь, что ты сам тогда сказал: «Если мы с ним пересечёмся, ещё раз в жизни заговорим, то это точно судьба». — Сынмин, мне плевать! Никакая это не судьба! — Крича на всю улицу, он шёл, а слёзы замерзали на щеках. — Ты домой идёшь? — Да. — Иди ко мне, я чай согрею. — Хорр-р-шо. Минхо пинает ледышки снега под ногами, хочется кричать, вскрыть себе голову, лишь бы забыть раз и навсегда всё, что связано с его любимым Хан Джисоном. Забыть всю любовь, которая не переварилась, осталась язвой на теле, огромным шрамом на сердце. Да таким, что зашивать пришлось сигаретами вишнёвого чапмана, которые курил Хан. Они были знаком бесконечности, но почему-то, им пришёл конец. И почему Минхо не знает и знать не хочет. Желание его — навсегда забыть всю эту боль. Столько лет прошло. Проживать все эти давящие чувства, что были главным приоритетом любых сомнительных возможностей, печальных мыслей и вестей, не хотелось. Но и отрицать сладкую правду со вкусом лёгкого чапмана тоже не было желания. Минхо и так чертовски устал от любви, что гложет его всё это бесконечно тянущееся время. Хан Джисон стал бременем И Минхо ещё в далёкие девятнадцать лет. Когда солнечный сентябрь стал заливаться слезами Минхо — дождём. И раскатами грома — истерик Джисона. В квартире Сынмина, как всегда, тепло и вкусно пахнет ромашковым чаем с мелиссой. Минхо, бросив все свои вещи около прихожей, садится в кухне за стол. Дверь закрыл, надеясь, что она сможет спасти его от чувств, которые, словно издеваясь, никак не проходят вот уже семь лет. — Ты как? — ставит Сынмин чашку на стол, смотря на своего друга, у которого глаза опухли настолько, что даже открыть их будет явно трудно. — Отвратительно, — в слезах сказал Минхо. — Расскажешь, что случилось. Ты почти ничего про него не рассказывал. Может, тебе станет легче? Минхо вздыхает, понимая, что спина вновь покроется двумя тысячами ножевых ранений, где раньше были только нежные поцелуи и трепетные касания. — Мы были на первом курсе, мы были до бесконечности влюблены. Он называл меня любовь, а я его нежность. Мы думали, что мы — бесконечность. Доверие, теплота, мягкие разговоры, всё было хорошо… А потом он стал отдаляться. Хана… — говорить вновь его имя было до безумия больно, — Хана было то много, то очень мало. Настолько, что он пропадал и в универе, и в моей жизни. Он бросил меня со словами «разлюбил». И окончательно исчез. И вот он снова здесь. Когда мы обсуждали с тобой в прошлый раз его на работе, я в шутку сказал про судьбу… — губы дрожат, — Что мне делать, я больше не знаю. У меня нет сил, Сынмин. Сука, я до сих пор его люблю… — Минхо рыдал навзрыд, закрывая лицо руками, желая, чтобы всё вернулось на круги своя. Туда, где не существовало парня с именем Хан Джисон. Туда, где он плакал от количества работы в офисе, а не от количества чувств внутри. — Вы незнакомцы, которые знают друг о друге всё? — Да… — на выдохе произносит он. — Вам стоит поговорить, иначе эта боль никогда не пройдёт, Минхо. — От нашей бесконечной любви осталась только бесконечная боль, — шепчет Хо, отпивая горячий чай. — Я не знаю, почему он тогда ушёл, но, судя по его глазам, когда он узнал меня, ему тоже было плохо. — Когда я сказал ему, что есть ещё один сотрудник — И Минхо, который сейчас загружен работой. Он переспросил меня, а потом всё оставшееся время проходил мимо твоего стола, пытаясь высмотреть твоё лицо. — Сука… — плачет Минхо. Сынмин болтает с Минхо до ночи, пытаясь его всячески отвлечь и поддержать. Вышло хорошо, потому что от Кима И уехал в нормальном состоянии. А таблетка успокоительного, чай с ромашкой и мелиссой, разговор — тут вовсе не при чём. Идти на работу желания не было, и потому, написав заявления на день за свой счёт, Минхо остался дома. Ему холодно. Родные карие глаза, которые теперь кажутся такими чужими и недосягаемыми, отпечатались в памяти теперь навсегда. Да, Минхо до сих пор любит. Потому что Джисон был его первой любовью. Именно он показал и научил, как правильно любить. Джисон заботился, обнимал и целовал по-особенному. Минхо пробовал и с другими повторить то же, но не было тех чувств, которые дарил Джисон. То, что давали Минхо другие, было неправильным. Увидев Хана, Хо понял, что от прежних ощущений осталась только давящая на грудь боль. Безнадёжное опустошение внутри и слёзы, что больше не идут. Минхо в отчаяние, как ему теперь работать? Сейчас он сломлен, он разбит от тёплого взгляда, от нежного голоса, который когда-то шептал ему: «люблю, люблю, люблю» — в тёплых ночах под одним маленьким одеялом и миром на двоих. Минхо обидно, что всё закончилось так быстро. Они были вместе год. И сколько самых светлых чувств, сколько жизни было в этом году. Сейчас же Минхо в вечной меланхолии проживает последние семь лет, что изнурили его сильно. Чувствуя собственную никчёмность, хрусталь вновь обжигает ланиты разбитым счастьем. Телефон вибрирует на тумбочке. Минхо нехотя достаёт руку из одеяла, ощущая, как цепкий холод окутывает его кожу духом смерти. — Алло? А в трубке тишина. — Алло? — повторяет Минхо. — Открой, пожалуйста, дверь… Хо выдыхает, сбрасывая звонок, выпрыгивает из одеяла, но, оказываясь около входной двери, замирает. Он хочет развернуться и уйти обратно в постель, выкинуть все воспоминания, уехать в другую страну и навсегда забыть чёртова Хан Джисона! Но пальцы крутят ключ в замке, а кисти давят на дверную ручку. Лишь тихий скрип дверных петель теперь отдаляет их друг от друга. Ни километры разных городов, ни года, ни свет, ни тьма и даже не любовь. Всего лишь звук. Минхо тяжело вздыхает, пропуская Хана на порог своей квартиры. Он понимает, что теперь она всегда будет пахнуть Джисоном. Придётся переезжать. Его вишнёвые духи и сигареты навсегда останутся здесь вечными гостями. Минхо проходит на кухню, сдерживая слёзы, включает чайник и садится за стол. А домашний Джисон, словно, как и ровно семь лет назад, пришёл домой с универа и сейчас расскажет свежие сплетни, но сначала мягко обнимет. Но этого не происходит. Хан просто садится напротив Минхо, смотря в пол. Только чайник разговаривает с ними. Свет вечерних фонарей и влюблённой Луны заглядывает в окна. Снег, пролетая мимо квартиры, в которой давно зима, заглядывает в пространство, где ледяные стены начинают таять. — Зачем ты пришёл? — шепчет Минхо, отвернувшись к окну. Он наблюдает за снежинками, потому что понимает, что если сейчас он посмотрит на Хана, то точно заплачет. — Извиниться… — тоже шепчет Хан. — Я не обижаюсь. — Зато я обижаюсь, Любо… кхм, Минхо. — Заткнись, Джисон, пожалуйста. Ты пришёл, чтобы сделать мне ещё раз больно, да? Руки у Минхо дрожат, когда он поворачивается со слезами на глазах к Джисону. Он чувствует до безумия много. От этих грёбаных чувств он хочет кричать, бить посуду, ударить Хана. Вырвать себе сердце от этой неопределённой блядской любви, которая никак не может отпустить его. — Я хочу, чтобы ты простил меня. — Как! — чуть повышая тон, — Как мне простить тебя, Нежность? Как, сука, мне это сделать? — Я не знаю… — Ты ушёл. Сказал, что «разлюбил». Это была правда? — Нет… — Тогда какого чёрта? — Ты так сильно меня любил, что я подумал, что это странно. И я так сильно тебя любил. — Почему ты ушёл от меня? — идти по острию ножа — больно, но узнать — важно. — Я боялся, что если ты когда-нибудь разлюбишь меня, то я не переживу этого. Поэтому я решил уйти сам. Только спустя время я понял, что сделал… Я думал, что мы молоды для того, чтобы любить. Моя мама полюбила отца в моём возрасте, родила меня, а потом он бросил её. Бабушка рассказала, как мама страдала. Я боялся, что однажды и я так буду страдать. — Ты дурак… — злится Минхо. — Прости. — Ты глупый, и всегда им был, Джисон. На последнем вздохе произнёс Минхо, пододвигая стул ближе к Хану. Положив руку на щёку, чувствуя, как короткие каштановые волосы щекочут его до страха холодные пальцы. Минхо поцеловал, отдавая всю свою боль сквозь мягкое касание его трепетной души. Хо вновь смог почувствовать горячие чувства, которые закипали подобно давно отключившемуся чайнику. Волнение и нежный трепет, смешавшиеся в усталой любви, желали, наконец, покинуть голову печально влюблённого И Минхо. В потерянности он ощущал яркий вкус вишнёвых сигарет, которыми до сих пор пах Джисон. Солёные слёзы Хана стекали по щекам, к губам. Минхо с закрытыми глазами мечтал, чтобы всё вернулось назад. Чтобы не было этих семи лет, не было этой мрачной боли. Чтобы была только счастливая любовь и больше ничего. Минхо вновь умирал. А Хан, так тяжело и так болезненно чувствуя вину за все года, он печально, но до чего отчаянно целовал Минхо, надеясь, что его Любовь больше никогда не исчезнет. Минхо отдаляется, чувствуя внутри только пустоту. Словно вот… он смог отпустить, но тут Джисон хватает его, утягивая в тёплые объятия. Утыкается в серую хлопковую футболку, бесконечно шепча: «прости, прости, прости». Любовь, которая была заморожена гниющими мыслями, начинает таять от тёплых прикосновений двух травмированных душ временем. Время в настенных часах говорит о том, что бесконечно длившиеся пятнадцатиминутные объятия пора разорвать и, наконец, поставить точку. — Так что теперь, Джисон? — спрашивает Минхо, смотря на Хана красными глазами. — Когда ты зовёшь меня так, я чувствую себя чужим. Стань вновь моей любовью. Пожалуйста, прости меня… — Прощаю, — улыбнулся Минхо, — Только не уходи от меня, Нежность. — Я не уйду, Любовь. Я обещаю, — ответил Джисон, смущаясь от такого любимого взгляда, по которому скучал все эти чёрные года. — Я наоборот… — Хан уходит в коридор, а возвращается с пакетом, в котором лежала клубника. — Я пришёл с клубникой в ноябре. Минхо смеётся. — Дурак. Переплетая бесконечность потраченного времени в оттаявших пальцах, Минхо вновь обнял счастливую вечность. Чувствуя, что теперь всё и в правду по-настоящему.

Всё навсегда.