Судьбы переплетены

Сегодня, вновь направляясь на службу, я осознавала, что за эти несколько дней перед отъездом в новый дом, названный кадетским училищем, меня преследовала всего одна мысль. Эта мысль казалась неуместной, вызывая странные чувства стыда и боли. Мучительно осознавать, что после всего произошедшего мои мысли все еще касаются его. Думать о нем на протяжении всей недели перед отъездом было просто невыносимо. Ощущение вины не позволяло мне сосредоточиться даже на самых любимых занятиях. Леон, кажется, ты забрал с собой большую часть моего сердца. Теперь каждая страница моего дневника, который я начала вести здесь, написана о тебе и о нас. Нет, не о нашей команде, о которой я практически ничего не знаю. Это меня волнует меньше, чем то, что происходит с тобой. Стыдно, командир, что в такой момент своей жизни я проявляю слабость. Если бы ты здесь был, ты, наверное, грозил всем вокруг, требуя ответов. Где твои люди? Где Бернар, Себастьян, Маэль, Томас и, наконец, где наша вторая девушка в отряде, Луиза? Лучшие люди в мире, которые, как видно, покинули меня. Мне так не хватает вас здесь, ведь вы стали второй семьёй, которую я так боялась потерять. — Черт, почему я всегда теряю всех? — выругалась про себя. Леон, ты же знаешь, что я пообещала тебе держаться при любых обстоятельствах. И я обязательно исполню свой долг, сдержу свое обещание перед тобой, где бы ты ни был. Может быть, ты тоже здесь? Это глупо. Ты, конечно, сильный мужчина и превосходный воин. Но даже я, когда увидела этих отвратительных титанов, была в полном шоке. Поэтому такой исход возможен всего на пять процентов. Сейчас, когда я сталкиваюсь с неизвестностью и опасностью, мне так не хватает твоего ободряющего взгляда и теплых слов. Вспоминаю твои советы и поддержку и чувствую, как они могли бы согреть меня в этот момент. Знаешь, что ещё очень странно? То, что он так похож на тебя, — тот капитан, который спас меня. Твои темные волосы, отпечатавшиеся в моем сознании, на удивление, схожи с его. Даже стрижка у вас примерно одинаковая, единственное различие заключается в том, что твои волосы немного длиннее, и ты всегда носишь их в гульке. Твой взгляд, мой любимый, также напоминает его в наши первые встречи. Это такой же болезненный и, что удивительно, холодный взгляд, до такой степени, что под ним хочется сгореть. Иногда я ловлю себя на мысли, что это ты смотришь на меня, но, к сожалению, это не ты. Эта схожесть между вами сильно пугает. Его имя — Леви. Он чуть выше тебя, с уверенной походкой и острыми чертами лица, чей цвет глаз мне до сих пор удается разгадать лишь с трудом — так же, как и в случае с тобой. При воспоминании о тебе в наше первое свидание, я четко осознаю, что Леви является твоим прототипом. Таким же непроницаемым мужчиной, который хранит свои тайны в строгом секрете. Леон, зная тебя, наверняка бы спросил: «Тебе он понравился?» Нисколько. Тебе не пришлось бы ревновать и испытывать бурлящие эмоции, как это обычно происходит у большинства пар. Он не привлекает меня в качестве мужчины, и, в целом, я предпочла бы держаться подальше от него. Лишь бы не сталкиваться с таким «родным» взглядом. Потому что он слишком сильно напоминает тебя. Я дистанцируюсь от него и глубоко надеюсь, что ваша схожесть ограничивается внешними параметрами. Ведь всех мужчин, кого я встречу на своем пути, всегда буду сравнивать с тобой. Хочется верить, что это будет совсем не так, но в данный момент мои эмоции не позволяют мне этого сделать Ты всегда повторял: «Будь, пожалуйста, слабее». Но знаешь, Леон, у нас с тобой всегда возникал спор на этот счет. Что означает быть слабой? Я далека от того, чтобы быть типичной женщиной, мечтающей только о доме, семье и бесконечных часах у плиты, лишь бы порадовать мужчину. Совсем нет. В настоящий момент мне нужно стать еще сильнее, не поддаваться слабостям и, главное, не забывать о своих принципах: служить стране, быть готовой погибнуть, если это потребуется, и всегда помнить о благе ближнего в первую очередь. Так что, на этом наши пути разошлись, моя любовь. — Эй, а как тебя зовут? — спрашивает белокурый парень, прерывая мысли Вивьен. Она совсем не заметила, что едет в повозке с большим количеством людей, отличающихся от нее. Парни и девушки, у которых в глазах горит свет надежды и счастья, которые совсем не знают горя и даже не понимают, что такое оказаться на поле боя. Потерять своих соратников и ощутить самую ужасную боль, когда нужно отступить и принять игру соперника, потеряв слишком много жизней. Вивьен уже знала и успела прочувствовать все стадии этого пути. Она в полной мере осознавала, что эти молодые люди, в которых еще горит свет, окунутся в бездну отчаянья после первой вылазки. Поэтому было принято решение оттянуть этот момент. — Простите, задумалась. Меня зовут Вивьен, — промолвила девушка, в ее глазах читалась не только грусть, но и опыт, накопленный после пережитых трудностей. — Я Райнер, а это мой друг Бертольд! — с радостью представил своего друга белокурый парень. — Приятно с вами познакомиться, думаю, мы еще успеем узнать друг друга получше, не так ли парни? — сказала Вивьен, давая понять, что не хочет продолжать разговор на данный момент. — Эм… конечно. — с ноткой грусти сказал Бертольд. Обстановка в повозке была довольно радостной и кажется, даже безмятежной, что совсем не укладывалось у Вивьен в голове. Она была далека от этого потока радости и чувства предвкушения, которое испытывали окружающие люди. Вивьен была такой только в моменте детства и когда играла со своим маленьким братом. И один из парней, ей очень сильно напомнил его. Этот парень сидел в компании своих друзей, в глазах светился яркий интерес и неподдельная наивность.                                                                                                                    Сидящий рядом парень был мне знаком не по воспоминаниям, а по куда более тонкому и опасному ощущению узнавания, в котором странным образом переплетались чужая жизнь и моя собственная, потому что в его взгляде жила та самая открытая, почти беззащитная искренность, которую я когда-то позволяла себе рядом с тобой, Леон, и которая теперь казалась невозможной, почти запретной, словно за неё неизбежно приходится платить. Когда-то, задолго до «Свободной Франции», я так же искала своё место, перебирая пути и вглядываясь в лица людей в надежде найти тех, с кем можно было бы говорить без усилия, без необходимости защищаться или доказывать очевидное, и именно тогда в моей жизни появились те, кто разделял мои взгляды на долг, силу и свободу, и в тот момент это совпадение казалось не случайностью, а чем-то предрешённым, будто нас действительно привели друг к другу силы, которым невозможно было противостоять. Меня переполняло чувство, в котором не было ни спокойствия, ни сомнений, потому что в нём одновременно жили азарт, почти дерзкая радость и та самая непосредственность, при которой каждое слово звучит слишком прямо, а каждый взгляд воспринимается как подтверждение, и именно тогда рождалось это опасное, почти опьяняющее ощущение «мы», в котором теряется граница между собой и другими, и где впервые появляется иллюзия, что рядом есть люди, способные выдержать тот же путь до конца. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, насколько хрупким и обманчивым было это состояние, потому что оно существует лишь до первого настоящего удара, до той самой минуты, когда становится ясно, что никакое совпадение не способно защитить от потерь, и именно поэтому, глядя на этого юношу по имени Эрен, я видела не просто его, а ту часть себя, которая ещё не знала, что значит остаться без тех, кого ты уже успела назвать своими. Его взгляд всё ещё был наполнен светом, в котором жила вера — в людей рядом, в выбранный путь, в собственную силу, и от этого становилось почти невыносимо, потому что я слишком хорошо помнила, как этот свет меняется, как он гаснет не сразу, а постепенно, оставляя после себя не пустоту, а тяжёлую, холодную ясность, с которой уже невозможно вернуться к прежней себе, как бы сильно этого ни хотелось. И в этом взгляде, полном ещё не прожитой надежды, я вдруг с пугающей чёткостью почувствовала тебя, Леон, не как воспоминание, а как живое присутствие, потому что когда-то ты смотрел на мир так же прямо, так же бескомпромиссно, и именно этот взгляд я теперь боюсь увидеть снова — в другом человеке, в другом времени, в другой реальности, где тебя уже нет рядом. Мне хотелось верить, что хотя бы для него всё сложится иначе, что этот путь не отнимет у него то, что однажды было отнято у нас, но опыт упрямо подсказывал обратное, потому что война никогда не остаётся снаружи, она неизбежно проникает внутрь, в мысли, в память, в самые тихие и уязвимые места души, и со временем перестаёт быть событием, превращаясь в состояние, от которого невозможно избавиться, сколько бы ни пытался сохранить в себе что-то живое. И именно в тот момент, когда эта мысль окончательно оформилась, повозка начала замедлять ход, и окружающее пространство словно ожило, наполняясь голосами, движением и тем самым нетерпеливым ожиданием, которое свойственно тем, кто ещё не знает, куда именно они прибыли, и, подняв взгляд вслед за остальными, я позволила себе на мгновение отвлечься от собственных мыслей, чтобы встретиться с тем, что ждало нас впереди. Колёса остановились, и вместе с этим простым, почти будничным движением пришло ясное, холодное понимание того, что всё, что до этого существовало лишь в мыслях, теперь становится реальностью, от которой уже невозможно отступить. Мы прибыли.                                                                                                                                           Это место напомнило мне родной дом, тот самый, который был разрушен немцами в 1941 году, и это воспоминание пришло не сразу, а медленно, как будто сама память сначала сопротивлялась, не желая возвращать меня туда, где ещё было спокойно. Когда-то мы жили довольно зажиточно, и в этом не было ни показной роскоши, ни стремления выделиться, потому что всё, что у нас было, создавалось руками моего отца, Гюстава, человека удивительного терпения и редкой преданности своему делу, который владел фермой и относился к земле так, словно она была продолжением его самого, а не просто способом выживания. Он умел видеть жизнь в том, на что другие не обращали внимания, и это особенно проявлялось в том, как он заботился о животных, потому что для него они никогда не были просто скотом, а чем-то большим, почти равными существами, за которых он нёс ответственность, и именно поэтому на нашей ферме всегда было много живности — от шумных кур до коров, и вся эта жизнь существовала в каком-то порядке, который он создавал с почти незаметной, но настойчивостью. Но больше всего мне запомнилась его привычка, которую я тогда не до конца понимала, а теперь вспоминаю с особой теплотой, потому что каждую зиму, начиная с февраля, он сажал цветы, несмотря на холод и неподходящее время, делая это не ради урожая и не из необходимости, а только для того, чтобы моя мать могла видеть их весной, и в этом жесте было столько тихой, не показной любви, что сейчас мне кажется, будто именно в такие моменты и есть настоящая близость между людьми. Я видела их отношения, их редкую, спокойную привязанность, в которой не было демонстративных чувств, но была надёжность, за которую не нужно было бороться, и, возможно, именно поэтому сейчас мне так мучительно хочется вернуться туда, в детство, где всё ещё казалось устойчивым, где мир не требовал от тебя постоянной готовности к потере. И, наверное, именно поэтому этот дом так зацепил меня, потому что в нём было слишком много знакомого: тот же массивный силуэт, три этажа, редкая для тех лет каменная обводка, и даже сам камень казался до странности похожим на тот, из которого был сложен наш дом, словно между этими местами существовала какая-то связь, которую невозможно объяснить. При этом было очевидно, что за территорией давно не ухаживали, и прежний порядок исчез, уступив место запущенности, в которой угадывались лишь остатки былой аккуратности, и в какой-то момент я поймала себя на мысли, что именно он, этот человек, сможет вернуть этому месту форму, потому что в нём чувствовалась та самая жёсткая, почти болезненная потребность в контроле, которую невозможно подделать. Леви. Даже мысленно произнося его имя, я ощущала странное напряжение, потому что в нём было слишком много того, что я уже когда-то знала, и, возможно, именно поэтому он вызывал во мне не столько отторжение, сколько осторожное, почти противоречивое внимание, ведь его движения, его манера держаться, его холодная сосредоточенность напоминали мне о тебе, Леон, настолько явно, что это начинало раздражать. Он не выглядел человеком, к которому хочется тянуться, в нём не было мягкости или той открытости, которая располагает к себе, но при этом он внушал уверенность, и эта уверенность была не громкой, а такой, которая возникает, когда понимаешь, что перед тобой человек, не допускающий хаоса ни в действиях, ни в мыслях, и, как ни странно, именно это заставляло меня уважать его как командира, несмотря на всё внутреннее сопротивление. Мне не хотелось признавать этого сходства, потому что оно было слишком личным, слишком болезненным, словно данная реальность решила сыграть со мной жестокую шутку, подставив на место одного человека другого, внешне похожего, но совершенно чужого, и именно поэтому я заранее знала, что буду держать дистанцию, как бы ни складывались обстоятельства. Хотя, если быть честной с самой собой, я уже понимала, что с таким человеком, как он, это будет практически невозможно, потому что он явно из тех, кто не просто требует порядка, а превращает его в навязчивую необходимость, и, судя по тому, как он смотрел на этот дом, нам всем придётся заплатить за его стремление к идеалу бесконечной, изматывающей работой. Я почти уверена, что он доведёт нас до такого состояния, при котором мысль о сне будет казаться чем-то недостижимым, и, возможно, именно в этом и заключается его метод — сломать, перестроить и подчинить, не оставляя пространства для слабости. С ним невозможно дышать свободно, и всё же внутри упрямо звучит мысль, что однажды я смогу встать рядом с ним на равных, так же, как когда-то смогла сделать это рядом с тобой, не уступая, а оставаясь собой. Леон, я знаю, ты меня слышишь, где бы ты ни был, и даже не смей думать, что в этих мыслях есть место чему-то, что могло бы заменить тебя или поставить под сомнение то, что между нами было, потому что сейчас для меня невозможно представить, как это — позволить другому человеку занять то пространство, которое ты заполнил собой полностью, без остатка, став для меня одновременно опорой, семьёй и тем редким чувством принадлежности, которое не требует доказательств. Иногда мне приходит в голову мысль, такая же нелепая, как и необходимая, что, возможно, ты тоже где-то здесь, просто в другой форме, в другом теле, и что однажды мы всё-таки встретимся, узнаем друг друга не по внешности, а по чему-то куда более глубокому, и сможем начать всё сначала, будто нас никогда не разрывали обстоятельства, будто это было лишь временное расхождение путей. Потому что такое расставание, как наше, не может иметь под собой простой причины и тем более не может быть оправдано заменой, ведь человек не способен вычеркнуть из себя любовь только потому, что другой исчез из его жизни, и я слишком хорошо знаю себя, чтобы верить в обратное. Я лишь надеюсь, что эта вера не обернётся против меня, не станет той самой слабостью, за которую однажды придётся расплатиться.                                                                                           Леви прервал ее мысли.                                                                                                                          — Вивьен, вы там решили остаться? — раздался рядом холодный голос. Она не сразу отреагировала. — Вивьен, — уже ближе и чуть жёстче. Она вздрогнула, будто вынырнув из воды, и повернула голову. — Капитан… простите, я- — Выходят все, — перебил её Леви, коротко кивнув в сторону двери повозки, — или вам нужно отдельное приглашение? Она быстро поднялась, спускаясь следом за остальными, но, ступив на землю, на мгновение снова задержалась, бросив взгляд на дом. — Засмотрелись? — он оказался рядом почти сразу, как будто следил. — Напомнило кое-что, — спокойно ответила она, не отводя взгляда. Леви проследил за направлением её взгляда, затем снова посмотрел на неё. — Здесь не место для воспоминаний. — Я уже поняла, — тихо сказала Вивьен, наконец отворачиваясь от дома. Он чуть прищурился, словно проверяя, правда ли это, или она просто говорит то, что нужно. — Тогда не отставайте, — коротко бросил он, проходя мимо, — у нас много работы. Вивьен задержалась ещё на долю секунды, затем двинулась следом, уже не позволяя себе остановиться. — Да, капитан, — произнесла она ровно, но в голосе всё ещё оставалась тень того, от чего её только что оторвали.                                                                                                                                     Зайдя в этот огромный особняк, я почти сразу поняла, насколько много работы нам предстоит, и ещё яснее, что этот человек, так пугающе напоминающий мне Леона, не оставит мне ни малейшего шанса на слабость, потому что в каждом его движении, в каждом взгляде читался тот самый порядок, доведённый до предела, за которым начинается уже не привычка, а необходимость контролировать всё вокруг. И именно это отзывалось во мне слишком остро. Меня всегда заводили такие люди — не своей мягкостью, не попыткой понравиться, а этой внутренней жёсткостью, почти холодной собранностью, в которой нет лишнего, нет хаоса, и есть чёткое понимание того, чего они требуют от себя и от других, и от этого во мне поднималось знакомое, почти физическое напряжение, от которого невозможно отмахнуться, как бы сильно ни хотелось сохранить спокойствие. Это странно, возможно, даже неправильно, но именно в такие моменты во мне просыпается желание не просто приблизиться, а проверить, где заканчивается их контроль, нащупать слабое место, если оно вообще существует, и взять над этим верх, не ради чувств, не ради близости, а ради самого процесса, ради этого тонкого момента, когда человек, привыкший держать всё под контролем, впервые теряет равновесие. И, если быть честной, именно это меня заводит сильнее всего. С тобой было так же, Леон. Ты был той самой крепостью, которую невозможно было разрушить, и именно поэтому я не могла остановиться, потому что желание дотянуться до тебя, сломать эту холодную неприступность, заставить тебя почувствовать что-то сильнее, чем ты позволял себе — стало для меня почти целью, от которой невозможно отказаться. И тогда я называла это любовью. Сейчас же, глядя на Леви, я чувствую то же самое напряжение, ту же опасную притягательность, и это уже не кажется случайным совпадением, потому что слишком многое в нём отзывается во мне так, как отзывался ты. И вот здесь становится по-настоящему тревожно. Потому что я больше не уверена, что дело только в любви. И, возможно, впервые за долгое время мне стоит разобраться, что именно во мне тянется к таким людям: чувство или желание подчинить, близость или жажда власти, — прежде чем я снова позволю этому зайти слишком далеко.