Потомки Вильгельма Завоевателя не пачкают коленки на детской площадке

— А почему мы должны поехать?       Люциус отмахивается от них сбором каких-то вещей, и Северус уже несколько минут выдерживает оборону, отвечая на порой повторяющиеся, а порой и совершенно абсурдные вопросы Драко. Он спрашивает о причинах поездки — Северус намеренно не говорит «переезд» — уже где-то в третий раз, и приходится изворачиваться. «Ну ты же хотел поехать» — готовый, простой ответ, немного лживый, и он не устраивает Драко. Кажется, он что-то чувствует — по крайней мере считывает нервозность взрослых. — Нам нужно решить кое-какие проблемы с этим домом, — говорит, наконец, Северус, и уже жалеет — морально готовится к тому, что сейчас Драко и раскроет весь план, а ему ведь все-таки не сообщишь как есть. Тогда будут страхи, будет недоверие, будет непонимание — возможно, и от осознания, что они с Люциусом, не совсем «настоящие взрослые», не только всезнающие родители. А они все-таки ответственны за то, чтобы в мире ребенка не было никакой видимой ему опасности — и это ощущается как хождение по яичным скорлупкам. Ежедневное и неизбежное, то, о котором совсем не предупреждали в школе.       Иногда Северус думает о том, что же делают с этим его бывшие однокурсники, многие из которых обзавелись ребенком куда раньше, и с куда большим ветром в голове. А многие — и не одним. И в отличие от него, способного в любой момент сказать, мол, хватит с меня, разбирайтесь сами, они вынуждены тащить на себе ношу родительства изо дня в день без выходных, а порой даже и без отпусков.       Драко, однако, в очередной раз его радует, перескакивая на следующий элемент бесконечного списка перепутанных и непоследовательных вопросов о ближайшем и не очень ближайшем будущем: — А мы вернемся обратно?       Северус напрягается. Ох, это напоминает хождение по минному полю — только вместо типичного результата детского фольклора, где маленький мальчик нарывается на мину и в итоге его камрадам только и остается наблюдать его «голубые глаза на сосне», или «дети в подвале играют в гестапо», в действительности нужно прийти к какому-то минимально положительному результату. — Конечно вернемся, в чем вопрос? — Северус придвигается к мальчику поближе, перекладывая стоящую между ними коробку с ботинками на край дивана, — И совсем скоро! Может, даже раньше, чем вернется мама. — А она сможет нас найти в Лондоне? — не совсем понятно, пугается ли Драко. Пора ли его обнимать? — Твоя мама — одна из лучших известных мне ведьм, и она сможет найти тебя где угодно! И не только она, но даже ее сова — если ты волнуешься, мы можем написать ей хоть сегодня.       Драко хватает его за рукав и меняется в лице — изображает серьезность. — Тогда мне нужно отправить ей официальное письмо прямо сейчас. — Я не думаю… — Северус оглядывается по сторонам и на секунду задерживает взгляд на зачарованных часах — стрелка неумолимо ползет к нижней части циферблата, и день клонится к вечеру. — Ладно, впрочем, ладно. Если хочешь, ты можешь начать свое письмо сейчас.       Он призывает — не совсем ясно, откуда, просто откуда-то — небольшой свиток пергамента и палочкой отделяет небольшой кусок — не больше листа А5. Один взмах — и пергамент натягивается на лакированной поверхности кофейного столика. — Ты будешь писать пером? — интересуется Северус, про себя замечая, что ребенок же сейчас изгваздается, и его придется отмывать вместе с костюмчиком.       Драко, впрочем, кивает с чрезвычайно гордым видом, явно повторяя за Люциусом. Ох. — Погоди минуту!       Северус делает вид, что уходит искать перо, но останавливается, только выйдя за дверь гостиной. Он достает из кармана миниатюрную шариковую ручку, и невербальным трансфигурирует ее в подобие пера — немного уродливое из-за спешки, но, впрочем, и так сойдет. ***       Когда Люциус спускается в гостиную со второго этажа, левитируя перед собой пару небольших коробок, Драко уже заканчивает его портрет рядом с буквами «МАМА МЫ В ЛОДОНЕ!!!». Портрет вышел немного гротескным, но оттого и более узнаваемым: отдельного шарма ему добавляет то, что Люциус изображен в чем-то отдаленно напоминающем пижаму. — Папа, смотри! — Драко бросается ему навстречу, и только чудом не врезается в коробки, которые Люциус тут же опускает на пол быстрым и аккуратным движением палочки. — Ну, смотрю, — Люциус нагибается, и давит из себя улыбку. — Думаю, Сев позаботится о том, чтобы мама получила твой замечательный рисунок. А я тут есть? — Вот же! — Драко звучит расстроенным. — Дорогой, ох, — он картинно хватается за голову, — как же я мог не заметить! У тебя отлично получается. Может, ты станешь портретистом? — Только если колдуном-портретистом!       Северус встает с дивана и подходит к ним, дружелюбно протягивая руку Драко: — Пора, правда? Давай, я пошлю твой рисунок маме вместе с письмом, так что она точно узнает, как у тебя дела. ***       Драко совсем не капризничает, когда они вместе входят в камин, и даже не спрашивает, где же папа, который отправляется вслед за ним и Северусом. Квартира ему тоже знакома, но в своем сознательном возрасте он приезжал разве что на один день без ночевки. До трехлетия оставаясь преимущественно в лондонской квартире Нарциссы, там он жил и в то время, когда не оставался в Мэноре с Люциусом. А временами, бывало, оказывался и в Паучьем тупике — когда приходило время Северуса изображать из себя родителя номер один.       Северус думал, что это было связано в первую очередь с потребностью в обладании своим, личным углом: принципиально открытым, но все-таки не допускающем постоянного проживания в нем посторонних. Если бы Люциус не только делал вид, что занимается делами их бизнеса, а подписывал бумаги, хотя бы читая их целиком, то квартиру можно было бы назвать и домашним офисом. — Тут так…. — Драко круглыми глазами оглядывает довольно тесную, по меркам Мэнора гостиную. Она даже меньше гостиной в Паучьем тупике, а визуально — и меньше светлой гостиной квартиры Нарси, подражавшей модным маггловским домам. — Как? — спрашивает Северус на автомате, торопливо отодвигая перенесенные коробки от камина, дабы ожидаемый с минуты на минуту Люциус о них не споткнулся. — Не знаююю, — тянет Драко, теперь ходящий туда-сюда мимо рядов шкафов, заполненных разномастными вазами и статуэтками, колдографиями в металлических и деревянных рамках, лежащих явно не на своем месте папками с бумагами, старинными кружками и миниатюрными настольными часами. — Необычно, может быть? — Здесь по-другому! У мамы светло и мало чего занимательного — только бессмысленные картинки, которые не двигаются. — А бессмысленные — это какие? — Северус, наконец, отодвигает последнюю коробку и пододвигает кресло так, чтобы не слишком сильно бросалось в глаза, что один из диванов сегодня перенесли в другую комнату. — Это когда непонятно, что нарисовано, и… — Драко отвлекается на то, что рядом с камином оказывается Люциус все в том же фраке, олицетворяющем маггловскую моду в его понимании. Северусу так и не удается узнать, что же имел в виду Драко, кроме симпатичного Нарциссе и их клиентам современного искусства, поп-арта, разномастного постмодерна — «произведений искусства в эпоху технической воспроизводимости». — Что непонятно? — Люциус фыркает и вытаскивает из внутреннего кармана платок — перемещение по каминной сети вышло неудачным, и теперь на его лице красуется развод сажи. — Ничего, — коротко отвечает Драко, отходя обратно к шкафу. — Ладно, — Северус говорит мягко, но резко поворачивает голову в сторону Люциуса, прищуривает глаза, мол, погляди, что ты делаешь. Ощущает, что преувеличивает. Ничего не может сделать. Хочет зажмуриться и немедленно «пролистать» сюжет до следующего эпизода, только в реальности так не получится. — ладно… Драко, давай покажу тебе, где ты будешь спать? Может, сначала разберем твои вещи? ***       Вещи Драко кажутся совершенно неприспособленными к сколько бы то ни было продолжительному пребыванию в маггловском Лондоне. Нет, Северус мог стерпеть многое, в том числе и совершенно кошмарную неприспособленность Люциуса к городской жизни, и даже невероятное стремление Нарциссы к эстетике и историзму в мелочах. И иногда они оба, дорогие-любимые, сходились в самых отвратительных из известных человечеству вещах: например, в совершенно непригодной для повседневной жизни детской моде, способной разве что сделать ребенка посмешищем на маггловской детской площадке. И если бы речь шла о светлых оттенках или излишне дорогих костюмчиках, то все было бы ничего, но это? Предоставив Драко перекладывание собственных игрушек из коробки в комод, Северус взялся за коробку с вещами, сейчас найдя себя с бархатной визиткой в руках. К этой модной катастрофе, пригодной только для семейных дагерротипов, прилагалась кружевная рубашечка, и, конечно же, бриджи чуть ниже колена. Да, те самые, которые носить следует не иначе, как с белоснежными гольфами. Маленький Лорд Фаунтлерой? Вот этот вот вычурный костюмчик а-ля восемнадцатый век, который сделал себе Оскар Уайльд, чтобы стать звездой карикатур во время своих американских лекций о литературе и, в конце концов, сделать самого себя брендом? Вот этот вот бренд, который потом подхватила Фрэнсис Бернетт, детская писательница, сделавшая совершенно не приспособленный для малолетнего члена общества костюмчик чрезвычайно популярным для юных мальчиков?       Северус ощущал, что еще пара секунд — и он начнет непроизвольно скрипеть зубами. У ребенка была целая небольшая коллекция шейных платков и туфелек на небольшом каблуке. И ни одного удобного комбинезона. Полное отсутствие свитеров — вместо них предлагалось «как взрослому» наслаивать одежду друг на друга.       Нет, конечно, ему уже приходилось иметь дело с гардеробом Драко, тем более, у него самого в Паучьем тупике было некоторое количество одежек на Драко полугодичной и годичной давности, которые стали ему уже не по размеру. О чем только думает Нарцисса? Она и раньше наряжала мальчишку, и, видимо, как только он овладел умением есть не уляпываясь, решила отыграться. Или это Люциус? Северус был почти уверен в том, что это преступление против человечества было совершено в сговоре. — Драко? — он попытался спросить максимально мягко, но голос его несколько подвел, и вышло, возможно, даже жестко, — А у тебя есть какая-нибудь другая одежда? В чем ты обычно гуляешь? — А… — Драко отвлекается от игрушек, которые уже почти перестал перекладывать, теперь расставляя на полу и начиная одному ему известную игру, интерес к которой подогревало новое пространство, — Папа любит этот костюм, я в нем еще похож на маму! Или в другой одежде, ее много…       Драко снова отвлекается на игрушки — по центру импровизированного поля уже красуется недавно трансфигурированная бабочка. А Северус понимает, что визита в детских универмаг ему не избежать. В идеале — вместе с самим Драко. И разговор, множество разговоров о том, что его дорогие и любимые учат ребенка черт знает чему. ***       Они ужинают «почти чем попало» по версии Северуса, «подобием еды» по мнению Люциуса, и «лучшим ужином на свете, самым волшебным», если верить Драко — это была так себе паста на вынос на американский манер из заведения, расположенного по соседству. Северусу это стоило совершенно смешных денег и одной попытки не пересечься с Люциусом, пока тот объяснял Драко, как устроена квартира, что она совершенно безопасна, но некоторые ящики трогать не стоит — например, те, в которых стопки документов, а также те, где лежит («Совершенно не на своем месте лежит, Сев, ты почему это сделал? Рубашки висеть должны!») одежда. И, конечно, еще все «не игрушки» на полках и «нет, не магический артефакт, это совершенно обычное произведение искусства, и трогать его категорически нельзя, нет, даже взрослым нельзя». Объяснения позволяют Северусу самому разобраться с ужином, хотя он сильно сомневается в том, что Люциус в принципе имел бы к этому какой-то интерес.       Ужин не похож на произведение высокой кухни — как и сервировка стола. И никто не крутит носом — разве что Драко чересчур активно (даже гиперактивно ввиду чрезмерного количества новостей за день) играет с притаившимися в спагетти фрикадельками, и брызги томатного соуса оказываются на рубашке Люциуса.       Северус видит, как Люциус чуть приподнимает лежащую на краю стола ладорь и тихо сжимает ее в кулак, разминая. Костяшки издают тихий щелчок, и он расправляет пальцы — еще один щелчок, но потише. Затем — прокручивает кисть туда-сюда, уже беззвучно. Раздражается, но никак не комментирует, не отводя взгляд от какой-то точки в районе дверного косяка — Северус понимает, что нечего, нечего ругать ребенка, и сам осознает, что в этот момент чрезвычайно фокусируется на Люциусе, лишь бы не разбираться.       С трудом вообще можно понять, как тут следует разбираться: вот ребенок, ребенок устал, он делает ерунду, потому что перевозбудился. Что делать? Где взрослые, которые знают, и, наконец, — где домовой эльф, который разберется и почитает сказки. Ох, там же где и взрослые — не в этой квартире.       А еще — Северус снова переводит взгляд на Драко, параллельно отправляя в рот вилку посредственного ризотто с сыром и грибами, — мальчик не то, чтобы активно ел. Скорее играл с едой, и, судя по его молчанию, боялся задать вопрос. В принципе за сегодня он почему-то перешел от стадии почемучки к стадии бессловесного торнадо, погруженного в собственные мысли. Может, какую-то игру. — Драко, — Северус делает голос максимально спокойным и одновременно приветливым, но не пытается выдавить «я-играю-с-ребенком-и-немного-сюсюкаюсь» говорок, который иногда проскальзывал в моменты, когда нужно было специально адаптировать что-то для пятилетнего разума, а ситуация не позволяет, — Драко, ты еще хочешь есть?       Он на секунду отвлекается от конструирования фрикаделевой башни, и смотрит на Северуса не слишком осмысленным взглядом. «Пустоватым», — поправляет за Северусом его внутренний собеседник — тот еще правдоруб и язва! Приходится заткнуть куда подальше оба возникших желания: и поморщиться, и отчаяться.       Не время. — Драко? — почти без интонаций вторит ему Люциус, и Северусу нужно немедленно встроить и свою реплику. — Ты наелся, да? — Да, точнее нет, — наконец отвечает Драко. — Ладно, ничего страшного, что ты не закончил, друг, — Северус отставляет тарелку подальше от него, показывая, что все, ужин окончил, никаких санкций за оставленную еду не будет. — Если ты захочешь, то сможешь доесть завтра.       Драко чуть улыбается и спрашивают, чем же они займутся теперь, но нет, уже поздно. Пока Северус выдумывает «правильный ответ», Люциус тоже встает из-за стола, и нагибается, чтобы заглянуть в один из нижних шкафчиков. Знакомый жест. Нельзя не узнать — и если бы Северус был такой же невыносимой псевдосдержанной сволочью, то тоже картинно похрустел бы пальцами и запястьями.       Впрочем, не отвлекаясь от содержимого шкафчика, Люциус решает меньшую из проблем, находясь с репликой: — Будет сегодня спать в большой кровати, да? Как взрослый? — Да, это ведь твой первый раз, когда сможешь вытянуться во весь рост, и еще полкровати останется — хоть поперек ложись, — добавляет Северус. — Пойдем, почистишь зубы и выберем тебе пижаму.       Уже уходя с кухни, Северус оборачивается, и видит весьма привычную картину — стоящий вполоборота Люциус изучает этикетку извлеченной из ящика винной бутылки. С такого расстояния и против света его лица не разглядеть, но Северус готов клясться, что он улыбается. ***       Удивительно, но укладывание Драко на ночь не вызывает больших проблем — ложное перевозбуждение легко удалось сбить парой попыток заставить его пересказать все события дня «для мамы», которое тут же зафиксировало зачарованное перо. — Отправлю завтра, — сообщил Северус, взмахом палочки гася свет в импровизированной детской, и, как только закрыл дверь, мгновенно изменился в лице, сделавшись самым умученным человеком на свете, только что отпахавшим на неоплачиваемой работе родителя целый день. Или не родителем — но скорее все-таки им, учитывая, какими кретинами ему иногда казались Лючи и Нарси.       Раздражение хотелось вылить на обоих — но сил на собственное письмо Нарциссе уже почти не было — не отправлять же только два детских пересказа, она там с ума сойдет! А потому предпочтительным оказался куда более близкий Люциус. Решивший сразу же надраться Люциус. Ввязавшийся в черт знает что Люциус. Живи он в маггловском мире, Северус решил бы, что Люциус просто достаточно долго игнорировал оплату счетов — и этот вариант совсем бы не поражал воображение. Да он бы свидетельство о рождении Драко не оформил! Он и не оформил. Кто занимался созданием маггловской версии документов «на всякий случай»? Ну конечно же тот колдун, что только что укладывал ребенка спать, пока его биологический батюшка оправдывал себя поиском неуловимых отличий между чилийскими урожаями шираза 81 и 83 года!       Люциус находится в собственной спальне, и, даже не глядя на него, Северус плюхается на другую сторону заправленной кровати. Или — точнее — едва ли не валится на нее, машинально принимая протянутый бокал. Большой, пузатый и с длинной ножкой — плохих и неподходящих по сорту тут не водилось, и чтобы отпить, Северусу пришлось даже принять чуть более вертикальное положение. — Нормально улегся, доволен? — тихо спрашивает его Люциус, и Северусу хочется зашипеть еще чуточку сильнее. Приходится сначала пригубить. — Да, написал письмо маме, — Северус старается пока не глядеть в сторону собеседника, просто протягивает лист бумаги. — Сейчас будет рассказывать, какие мы плохие, — раздается усмешка, а за ней следует тихий звон ножки бокала о стеклянный поднос. — Да, вот пишет…       Украдкой Северус бросает косой взгляд на уткнувшегося в текст Люциуса. Иногда кажется, что он скорее мраморная статуя, нежели живой человек, но нет, все-таки живой — с недавних пор начал щуриться при чтении, что он делал и сейчас, возможно, вовсе того не замечая. — …пишет, что «у папы слишком много одежды и дядя недоволен твоим любимым нарядом». Вот, сразу ябедничает на нас. Ага, дальше пропускает и сразу говорит, что ужин был невкусный. Смотри какого воспитали!       Северус издает очень тяжелый вздох и опускает, намеренно опускает самую нагруженную и банальную часть планируемого монолога минуты на две. Топит ее в бокале, делая неприлично большой глоток. И еще раз, но коротенечко выдыхает, прежде чем начать. — Ну слушай, — говорит он, глядя теперь в потолок с изящной лепниной, — Он же все-таки не ты, и пока что не требует, чтобы всякое блюдо могло претендовать на несколько звезд Мишлен.       В первую секунду ответа нет, но спустя пару Люциус начинает говорит таким тоном, что Северус как по приказу разворачивается к нему всем телом. Таким голосом не говорят в спальне. Даже на заправленной постели. — Напомню тебе, что я был на той войне. И в рейдах был, кашу в котелке жрал, в отличие от тебя.       … это резко. И реакция — его собственная реакция такая же резкая — безумное, совершенно идиотское желание в ответ сказать гадость, что-то резкое, но вместе с тем властный холодный тон заставляет проглотить всю обиду и просто подчиниться. Просто заткнуться, черт возьми, в чужом доме собрался свои порядки устанавливать? Или должен все-таки поустанавливать, раз этот вот не только является причиной нынешних проблем, но и особого отношения требует к себе, к шуткам придирается.       Северус закусывает губу и чересчур сильно сжимает в пальцах ножку бокала. — Да. Ты прав, я не должен был так говорить. Извини, — говорит он твердым, безэмоциональным тоном, не отводя глаз смотря на Люциуса. И тот, не дослушав реплики, отвернулся. — Драко, — Люциус кивает на дверь, и, стоит Северусу прислушаться, как он тоже начинает различать тихие шаги по коридору.       Все знают, что в темноте по домам и особенно по детским спальням начинают разгуливать подкроватные монстры и прочие недружелюбно настроенные магические создания, а он не соизволил даже позаботиться о ночнике. Дурак.