Когда плачут егеря

В своих беспокойных снах он видел этот момент. Дрожь земли.

Мир рушился на его глазах, с каждым титаническим шагом превращаясь в кровавое месиво. Он стоял посреди этой бойни, оглушенный криками агонии и нестерпимым грохотом, не способный даже шевельнуться. Его товарищи, его семья, в порыве предсмертного героизма кидались на колоссальных великанов, неизбежно пропадая где-то там, в гуще разрушительного марша. Они словно не замечали его, проносясь мимо один за другим, пока не оставалась последняя из них. Самая бесценная, бесконечно любимая. Ее алый шарф развеивался на ветру подобно знамени, но, к сожалению, далеко не победному. Всего мгновение раздумий, и вот, она делала рывок вперед. Он открывал рот, пытаясь позвать ее, но из его глотки не доносилось ни единого звука. Ему оставалось недвижно наблюдать, как до боли знакомая фигура оказывалась пойманной одним из чудовищ. И лишь смачный, омерзительно-липкий звук, смахивающий на плеск сдавленного мяса, доносился до его ушей так отчетливо, словно звучал совсем рядом. Обычно он просыпался именно на этом моменте. Замирал, заглатывая воздух как последний раз. Пытался прийти в себя, собраться с мыслями. Зачастую его приводило в чувство едва ощутимое шевеление где-то под боком. Благостно осознавать, что ничего из его ночных кошмаров не являлось правдой. Хотя, тот факт, что именно начало Дрожи сильнее прочего запечатлелось в его снах, о многом говорил. Миновало уже несколько лет с той поры. Но практически каждая ночь потешалась над ним и заставляла переживать этот момент снова и снова, вытаскивая из глубин мыслей самые потаенные страхи: потери, одиночества, собственной беспомощности… Он уже давно не желторотый подросток, что нес ответственность только за себя любимого. Он – военный, переживший величайший катаклизм в истории. А ныне – муж, глава семьи, опора. Так откуда же в его голове роятся столь неподобающие слабости? Не почувствовав под правым боком знакомого тепла, Жан слегка встревожился. Косой взгляд на настенные часы подтвердил догадку: три часа ночи. Мужчина устало прикрыл глаза. Делая предложение Микасе, он примерно осознавал, что ждёт его впереди. Никто, даже близкие товарищи, которых Кирштайн мог смело назвать членами семьи, не поддерживали его решение, воспринимали как акт демонстративной жалости к одинокой девушке, замкнувшейся на себе после смерти Эрена. Ни для кого не было секретом, что она испытывала к покойному, но неужто Жан и впрямь производил впечатление жертвенника, и не более того? Хотя, возможно, где-то в глубине души им и впрямь двигало нечто эгоистичное. Бракосочетание само по себе — уже эгоизм для обеих сторон, кто бы не пытался доказать обратное. Однако его желание стать с Микасой единым целым было вполне осознанным и взвешенным. Шутка ли, он вынашивал мысли об этом без малого год. Легкий скрип дал понять, куда запропастилась супруга. Поняв, что больше ждать бессмысленно, Жан встал с кровати и осторожно двинулся в сторону гостиной. Происходящее сейчас случалось отнюдь не впервые, стало рядовой нормой, хотя со стороны таковой и не казалась. Даже не переступая порога комнаты, он наперед знал, какая картина предстанет перед ним. Она, одиноко стоящая возле окна. И птица, сидящая на отливе. В тот же миг в памяти мужчины всплыли подзабытые, но до сих пор отдающие горчинкой, первые годы совместной жизни. Люди со стороны, считавшие Микасу безжизненной куклой, просто не видели, какой она может быть по-настоящему… Пустой. Она «ожила» в день свадьбы, выглядела по-настоящему счастливой, даже ее бледное личико будто налилось светом солнца. Тогда Жан поверил, что все наконец-то будет хорошо, но глубоко заблуждался. Некоторое время все казалось таким прекрасным, послесвадебные эмоции пробирали и дарили радость на протяжении нескольких месяцев. Пока в один погожий день Микаса вдруг не возвратилась домой в том самом шарфе. Кирштайн-Аккерман прекрасно понимал, какой сакральный смысл носил в себе этот проклятущий алый кусок тряпки. Он тянул ее назад как поводок, служил не столько траурной лентой, сколько ошейником, намертво связывающим ее с болезненным прошлым. Несмотря на вскипающую в груди ярость от одного лишь взгляда на сей злополучный аксессуар, Жан был максимально деликатен, не привлекал к этому внимания, даже когда близкие задавали ему вопрос в лоб. Каждый боролся со скорбью по-своему, и отрицать важность Эрена для всей жизни Микасы стал бы лишь недалекий глупец. Но время шло, любимая жена вела себя крайне отстраненно, ходила будто погруженная в транс, на все отвечала неохотно и холодно. Надо ли говорить, что видеть ее в таком состоянии было не шибко радостно? Лишь через пару лет он узнал, что она ходила на могилу Эрена при любой выкроенной минутке, и то узнал по чистой случайности. Но и тогда он проявлял понимание и сочувствие, хоть внутри него что-то и болезненно кололось. Как иронично, что всего одна злополучная птица взрастила в Жане давно позабытые сомнения. Казалось бы, столько лет миновало, семья устоялась, но почему эти мысли по сию пору преследуют его? Ответ сидел перед ним. Свет луны робко пробивался в окно, обрамляя черты ее мраморно-бледного лица. Тонкие руки сжимали алый шарф, небрежно свисавший до пола. Птица сидела напротив нее и словно бы… Вдумчиво вглядывалась. Жан откровенно устал от этой картины, что повторяла себя с маниакальной точностью из года в год. Демонстративный хлопок двери, и вот – птица, именуемая егерем, упорхнула в испуге. Жан медленно приблизился к Микасе, присел напротив нее на одно колено и внимательно всмотрелся. Ее лицо не выказывало никаких эмоций, не было ни намека на гнев или обиду. Возможно ли, что она вовсе не желает его видеть? – Не спится? – полюбопытствовал мужчина. В ответ на его вопрос она вяло улыбнулась. – Да, потому что днем всласть отоспалась. Ложь. Микаса не способна лгать, все было написано на ее лице. – Послушай… Где-то в глубине души он предчувствовал, что этой ночи предначертано стать решающей. И не исключено, что точку поставит он. – …милая. Я все понимаю. Кому-то хватает духу встать и идти дальше, а кому-то не хватает и всей жизни, чтобы смириться с утратой. Все мы и подавно особый случай, ведь на наш век выпало свидетельство величайшей катастрофы человечества. Но не кажется ли тебе, что поздно оглядываться назад? Посмотри вокруг. У тебя есть теплый дом, где тебя любят и ждут. Есть маленький ребенок, которому предстоит многому научиться и познакомиться с нашим миром. В конце концов, есть я… – Жан осторожно обхватил руку Микасы обеими руками и поувереннее ее сжал, – И я живой. Ком припал к горлу. Когда-то Кирштайн полюбил Микасу с первого взгляда. И хоть изначально чувствами двигали примитивные подростковые инстинкты, чем дальше они шли бок о бок, тем сильнее Жан свыкался с мыслью, что эта девушка — не просто мимолётная влюбленность, что пройдет с возрастом. Он пронес эти чувства сквозь года, хранил их, подобно огоньку свечи: хрупкому, способному исчезнуть в любое мгновение, но такому близкому. Но были ли эти чувства взаимными – вот что разъедало, гложело его. Сколько несчастливых семей существовало в этом мире, страшно представить. И мужчине даже помыслить было страшно, что они входят в их число. – Жан… - она ее голос дрогнул, - Прости меня. Не этого он ожидал от нее услышать. В следующую минуту он почувствовал, как ее рука в его ладонях дернулась – Ты здесь, со мной. И ты замечательный человек. Но я не достойна зваться женой и матерью… Для кого бы то ни было. Можно ли зваться достойной, когда ты просыпаешься и засыпаешь с мыслями о том, кто не заслужил отложиться хоть в чьей-то памяти?! Его худшее опасение подтвердилось. Его драгоценная, самая лучшая, единственная во всем мире, прекрасная Микаса, все еще была связана с Эреном. Иной вопрос в том, что скрывалось за этой связью. Пожалуй, красноречивей слов были все те знаки, что никогда не ускользали от взгляда Жана, но пытались быть вытесненными на второй план, чтобы не было настолько больно. Осознание впилось в него словно зубы титана, и по правде сказать, сейчас он бы предпочел быть растерзанным на части, чем испытывать нахлынувший калейдоскоп противоречивых эмоций. – Зависит от того, что ты чувствуешь при этом…– только и смог прошептать Жан, бережно стерев слезы с лица жены тыльной стороной ладони: – Поэтому выдохни, посмотри на меня и просто спроси себя: кого из нас двоих ты любишь? На этой горькой ноте Кирштайн-Аккерман встал с колен и как ни в чем не бывало направился обратно в спальню.

В своих беспокойных снах он видел этот момент. Дрожь земли.

Мир рушился на его глазах, с каждым титаническим шагом превращаясь в кровавое месиво. Он стоял посреди этой бойни, оглушенный криками агонии и нестерпимым грохотом, не способный даже шевельнуться. Его товарищи, его семья, в порыве предсмертного героизма кидались на колоссальных великанов, неизбежно пропадая где-то там, в гуще разрушительного марша. Они словно не замечали его, проносясь мимо один за другим, пока на поле боя не оставался он один. Без тени сомнения он бросался вперед, понимая, что это его последний марш-бросок, и конец неизбежен. Но лучше пасть вместе со всеми, чем сгорать в агонии одиночества и скорби.