Another world

      Сатору ненавидел черный кофе. Ненавидел в своей старой жизни, и продолжал плеваться от него в новой, чудесно подаренной ему не пойми кем. Он даже не мог быть уверен, что это действительно новая жизнь — как минимум потому, что он до мельчайших подробностей помнил все о старой. И, ну, помнил собственную смерть. Однако, когда он закрыл глаза навсегда — наивный, наивный Сатору — то его ждало не чистилище, а обычная пустота. Которая вскоре сменилась очертаниями простой комнаты: серые стены, серый паркет, серые небоскребы Токио за окном. Тогда Сатору решил, что это, быть может, чья-то проклятая техника или какое-то подобное дерьмо. А потом обнаружил, что никакой проклятой энергии в этом Токио, в этом мире — нет. И его способностей тоже. И тогда Сатору решил, что это, возможно, не так уж плохо. Да, здешний Сатору Годжо не был звездой, известной всем и каждому, не был любимцем толпы и сильнейшим, но… разве это не приносило и некое облегчение? Да, сначала Сатору скучал по знакомым лицам, переживал за неизвестное будущее учеников в столь неравной битве, где даже Сильнейшему не удалось победить, но потом… Просыпаться без рези в глазах было приятно, и здесь никто не возлагал на него неоправданных надежд и ожиданий. А еще здесь не нужно было постоянно изгонять проклятья и в ненависти сгибаться перед старейшинами. Этот мир был до странного нормальный; или, может, шаманы, проклятия и все, что сопровождало его раньше, было и здесь, просто… он уже не мог этого видеть. Даже если этот мир был схож с его, то Сатору Годжо здесь определенно не играл никакой роли.       Первый месяц был не лучшим в его новом быту: он не привык оплачивать счета и следить графиком уборки мусора, а еще ему пришлось заморочиться с работой. Сложновато быть кем-то другим, пусть он, судя по найденным документам, обладает тем же лицом и именем. Но первый месяц сменился вторым, и Сатору начал привыкать. Лица учеников уже теряли четкость, будто размываясь по краям, но образ Сёко оставался в памяти таким же ярким пятном, как и лицо Гето. Сатору не мог ничего поделать, но почти каждую ночь видел во сне Сугуру. Это могли быть времена их юности: Сильнейшие всего мира, разгоряченные и шумные, играющие в зале автоматов, комично раскинувшиеся на кровати в общежитии, или дурачащиеся на задании. Это могли быть другие времена: холодные глаза Сугуру, толпа людей, разделяющая их посреди суетливой улицы, непонимание и страх, уходящий от него Гето. Это было даже нечестно; то, насколько часто Сатору вспоминал о нем здесь, в мире, где они никогда даже не встречались. Но воспоминания прошлого брали свое. Сатору видел смерть своего лучшего друга много раз с тех пор, как оказался в этом Токио. Это был продолжающийся почти каждую ночь кошмар. Но Годжо был не властен над своими снами. В этом мире он вообще был не властен ни над чем.       Что-то, похожее на одиночество, настигло его довольно скоро. Он уже перестал считать, сколько провел здесь времени, но нескончаемая рутина довольно быстро приелась. Да, изгнание проклятий тоже было своеобразной рутиной, но они хотя бы отличались друг от друга и находились в разных местах. А дни в этом Токио были совсем одинаковые. Ему так не хватало кого-нибудь знакомого, кого нибудь оттуда, кого-то, кому рассказы о проклятиях и шаманах не покажутся бредом, а сам Сатору — больным сумасшедшим. Ему так хотелось выговориться, и уже не важно кто должен быть этим бедным слушателем. Травмировать коллег по работе не хотелось, а досаждать случайным прохожим казалось совсем странным. Тогда Сатору открыл для себя то, чем врят ли бы когда-нибудь воспользовался в своем мире — чаты по интересам. Выбрал подходящий ник, восхищаясь собственной идеей, и отправился бороздить интернет миры. Путем долгих поисков и кучи красных восклицательных знаков с пометкой «заблокирован» им была найдена жертва. strongest любишь мартышек? monkey ты кто вообще? и нет.       Так неизвестный стал незаменимым спутником в каждом дне Сатору. Все началось с банального обмена любезностями, и его собеседник едва ли был настроен на диалог, но в конце концов, они прошли этот этап. И теперь чатились все время. Сатору заваливал его сообщениями о всякой ерунде, жаловался на скучную работу, на серые будни Токио, делился планами на день и выспрашивал подробности чужой жизни. Ему нравилось, когда собеседник, привычно поворчав, начинал отвечать на все его вопросы. И задавать свои. Так Сатору нашел небольшую радость в каждом новом дне. И пусть пока они оба решили не допытываться до настоящих имен, встретить своего первого и единственного нового друга в этом мире казалось заманчивым. К тому же, этот неизвестный ему человек по ту сторону готов был выслушивать любые его глупости: шаманы или нешаманы, проклятия, другие миры — Сатору вываливал все это под предлогом кучи просмотренных аниме и прочитанных манг. И этот неизвестный, прекрасный, добрый человек, со странным ником, который, все-таки, отдавался болезненно в груди, слушал и слушал. Это правда помогло почувствовать себя лучше, в мире, где он, Годжо Сатору, был никем. Где от его силы и принятых решений не зависела судьба Японии, а то и всего магического мира. Где ему никогда не нужно было бы убивать своего лучшего друга. strongest как думаешь, этот мир справедлив? monkey тебе все-таки урезали зарплату? strongest эй, грубо! я серьезно! И парой минут позже: strongest и зарплата у меня та же! Сатору уже решил, что его философский вопрос посчитали подводкой к проблемам с зарплатой, на которую, чего уж греха таить, он и правда частенько жаловался. Но кто виноват в том, что в магическом мире за изгнания проклятий он получал куда больше, и хотя никогда не смог бы сравниться по богатству с Мэй Мэй, денег было более чем достаточно. Тут же… Ну, ему хватало только на скромную жизнь одиночки. monkey наверное, мир был бы справедлив, если бы все были равны. но пока есть верхушка, которая нами помыкает, считая себя выше остальных, пока простые люди работают чтобы просто выжить — Сообщение резко оборвалось, и Сатору чувствовал вспыхнувшую чужую злость, кажется, через экран. monkey в общем, всегда будут те, у кого есть привилегии. strongest и это не изменить? Впрочем, Сатору не то чтобы нужен ответ. monkey только если перебить этих надоедливых- обезьян Последнее слово больно жжется, обжигает через экран, заставляя отбросить телефон в сторону. Сатору горько хмыкает, раскачиваясь на своем кресле в небольшом офисе, занимающимся бесполезной ерундой, вроде кучи отчетности и нескончаемых бумажек с заявлениями. Он даже решает пораньше приступить к работе, замечая, что время обеда подходит к концу. Но после возни с парой бумаг, руки снова тянутся к телефону.        monkey вышло как-то грубо. я не специально        И следом:        monkey просто плохой день. strongest что-то случилось? или, эм, это личное?        monkey какие-то идиоты бросили маленьких девочек у кофейни.              Сатору знал, что его интернет друг работает в одной из сотен кофеен в районе Синдзюку баристой. И не то чтобы он искренне любил свою работу, просто находил что-то успокаивающее в приготовлении кофе. Да и вообще, по чужим рассказам, в его кофейне всегда было спокойно: наверно, сказывалась удаленность от метро и оживленных улиц. Там не было очередей, больших компаний и шума. И вот теперь спокойствие было нарушено. monkey ненавижу. как можно было просто бросить детей? просто отказаться от них? какой родитель так поступает? Сатору чувствовал, что не следует прерывать чужую тираду. За почти месяц общения, он, кажется, выучил собеседника наизусть: знал, когда нужно дать высказаться, а когда можно пустить в ход глупые и несмешные шутки, только чтобы хоть немного поднять настроение. И это было так похоже на то, что когда-то давно, вот уж точно — в другой жизни — они с Сугуру делали друг для друга. А потом Сатору настолько увлекся собственными техниками, возможностями и совершенствованием, что не уследил за состоянием друга. А когда наконец заметил, было уже поздно. Если бы только у Сатору был еще один шанс, он бы ни за что не облажался. monkey я просто не знаю эти девочки смотрели на меня так, словно словно у них больше никого нет monkey и я взял их в кофейню спрятал в подсобке они, эм, двойняшки? у них милые имена        strongest как их зовут? monkey Мимико и Нанако Время по глупому останавливается, весь мир сужается до черных букв на белом экране, и Сатору по глупому выпускает телефон из пальцев. Стук металла по столу немного приводит в себя, он моргает пару раз, а потом снова тянется к телефону. Это ведь просто совпадение. Просто совпадение. Просто те же имена, что и у девочек, которых спас Сугуру. Это просто имена. Это не может быть… strongest может, я могу что-то сделать? monkey например? Сатору лихорадочно набирает текст, потом стирает и набирает вновь. Ему нужно, просто необходимо встретиться с человеком по ту сторону. Даже если это все издевательская шутка судьбы, даже если это просто совпадение, ему нужно… Увидеть своими глазами. strongest мы можем придумать вместе! думаю, это тот самый момент, где мы встречаемся и спасаем чужие жизни! Ответа долго нет, и Сатору замечает, что грызет собственные ногти. Проходящие коллеги окидывают его осуждающим взглядом, но ему плевать, особенно сейчас. Сатору замечает стук собственного сердца — неровный и громкий. monkey надеюсь, что ты воспринимаешь это серьезно. и ну мне правда не помешала бы помощь. Сатору шумно выдыхает, понимая, что не дышал с момента, когда увидел сообщение. strongest я серьезен, когда дело касается важных вещей.       В ответ на это ему скидывают адрес кофейни, и Годжо удивленно подскакивает, понимая, что это совсем недалеко от его дома. Они договариваются встретиться в девять, когда смена будет закончена, но Сатору летит туда сразу после работы, расталкивая случайных прохожих и наверняка отдавив не один десяток ног. Сатору всегда был нетерпеливым; неважно, в каком бы мире он не оказался. Кофейня и правда оказывается спрятанной в глубине переулков, и заглянувшие сюда скорее всего — либо обитатели соседних домов, либо случайные туристы. Годжо замер перед вывеской, чувствуя, как снова колотится сердце. Это было предвкушение, смешанное со страхом разочарования. Но Сатору отмел мешающие мысли и смело шагнул внутрь.       Тихая музыка окутала небольшое светлое помещение. У витражных окон стояли несколько столиков, на удивление, никем не занятые в вечерний час, стены были украшены картинами авторов, которых Годжо не знал, а за барной стойкой никого не было. Это дало Сатору возможность перевести дух, уткнуться в ряд сладостей, которые были представлены на витрине рядом. Он уже подумал о моти в сочетании с ультра сладким латте, когда из подсобки раздались шаги, возвещая о том, что бариста вернулся. Это было так просто и так пугающе: поднять глаза. Сатору знал, что едва ли это возможно, что такие совпадения — что-то нереальное, что-то за гранью, но еще… — Что пожелаете? Этот голос. Сатору в секунду выпрямился, да так и замер. По другую сторону барной стойки на него смотрел Сугуру — его Сугуру — с длинными черными волосами, собранными в высокий хвост, с выбившейся прядью челки, с этими притягивающими ониксовыми глазами, которые сейчас забавно щурились. …Сатору знал, что не важно, сколько миров существует в этой прогнившей вселенной, они нашли бы друг друга в каждом из них. — А что вы порекомендуете? — Сатору попытался кокетливо прочертить взором линию от глаз бариста к его тонким губам, но на самом деле просто вглядывался в родное лицо. Сугуру выглядел уставшим, но его синяки не были катастрофическими, а в черных глазах еще сверкали привычные чертята. Кажется, в этот раз он успел. Сугуру перед ним, конечно же, еще не понявший, что говорит со своим старым знакомым с незаурядным ником strongest, задумчиво приложил палец к губам: — Я выбрал бы черный кофе, но боюсь, Вам не понравится. Сатору ненавидел черный кофе. Ненавидел в своей старой жизни, и продолжал плеваться от него в новой. Но это был Сугуру, живой и невредимый, стоящий перед ним, разве он смел отказаться? Сатору послушно кивнул, подтверждая заказ и снова принялся за наглое разглядывание Сугуру. В этом мире он добавил к тоннелям пирсинг на носу, и смотрелось это, честно говоря, восхитительно. Сугуру сам по себе был восхитительным, не важно, были ли они в токийском колледже, в мире, кишащем проклятиями, или в одной из сотен кофеен, в другом Токио, где никто не слышал о шаманах. — Ваше имя? — Сугуру замер перед ним, кажется, даже немного смущенный столь откровенными разглядываниями, с ручкой и стаканчиком, и Сатору до глупого залип на чужие пальцы. Это казалось почти что благословением свыше: снова слышать голос лучшего друга, наблюдать за каждой выученной черточкой на чужом лице. Сатору не верил в богов, особенно зная, что и сам был кем-то вроде бога в прошлом. Верил ли Годжо в судьбу? Пожалуй. — Сатору. Тонкая кисть принялась выводить символы. Сатору смотрел во все глаза: то, как Гето чуть сморщился, когда ручка соскользнула со стаканчика, казалось таким похожим на Сугуру, которого он знал. Словно этот Сугуру перед ним — и правда его. Словно не имеет значения, в каком они из миров, словно сама вселенная пошла на поводу у упрямства Годжо и постановила: у Сатору всегда будет Сугуру. — Красивое имя, — Сатору готов умереть за эту знакомую полуулыбку на тонких губах. Потому что Сугуру всегда улыбался ему так же. Потому что, наверное, что-то всегда остается неизменным. Сугуру резко отвернулся, так, словно комплимент смутил его самого больше, чем посетителя. Годжо мог видеть, как тот размеренно занимается приготовлением, как мерно вздымается чужая грудь, спрятанная за милым коричневым фартуком. Годжо фыркает, когда замечает на фартуке нарисованных мультяшных обезьянок. — Для человека, который ненавидит мартышек, у тебя слишком много мерча, — все-таки не удерживается Сатору от мягкой колкости, замечая, как спина Сугуру замирает над кофейным аппаратом. — Извините? — он оборачивается немного нервно, так, словно его застали с поличным или что-то вроде того. Но Сатору просто довольно пожимает плечами: — Ну, знаешь, твой фартук, твой ник… Он не успевает договорить, потому что Сугуру догадывается сразу же. Кофе с громким звуком ударяется о барную стойку, чудом не расплескиваясь по краям. — Это ты! Сатору расплывается в самой счастливой улыбке. Чего он еще может желать в этом мире, лишенном магии и проклятий, кроме как живого Сугуру Гето, разговаривающего с ним, улыбающегося ему? Годжо чувствует, как в уголках отчего-то собираются совсем ненужные сейчас слезы, поэтому опускает голову всего на секунду, только чтобы смахнуть их. Гето выходит из-за барной стойки, позабыв про кофе, и Сатору может только смотреть на него, не отрываясь. Он так скучал. — Сатору Годжо, — он протягивает ладонь, стараясь выглядеть очаровательно, — Прибыл на помощь! Гето хмыкает, но предложенной ладони касается. — Сугуру Гето. И у Сатору почти вырывается: я знаю. И ведь он знает еще тысячу других вещей о Сугуру, даже если здесь эти знания окажутся бессмысленными, или неверными, это не важно. Важно лишь то, что здесь они вместе. — Сильнейший? Кто вообще себя так называет? — Гето посмеивается над ним, но Сатору знает каждое его выражение слишком хорошо, чтобы даже шутливо обидится. В глазах Сугуру плещется веселье, и жажда нового и неизведанного, и, может быть, он совсем чуть-чуть ослеплен красотой Сатору, пусть и не показывает этого. — Я молчу про твой ник! Они слишком быстро понимают друг друга; Сугуру ведет его в подсобку, удивительно большую для маленькой кофейни. Там же находятся девочки, и сердце Годжо пропускает удар, когда он понимает: те самые. Может, в каждом мире есть что-то, что обязательно должно произойти? Сатору любуется Сугуру, пока тот возится с Мимико. В подсобке темновато, и Сатору наивно думает, что останется незамеченным. Но все внутри скручивается в узел, когда Сугуру отрывает глаза от девочек, и улыбается так хитро-хитро, будто все на свете знает. И тогда Сатору думает: если после смерти он очнулся в этом мире, не могло ли подобное произойти с Сугуру?