Послушный

      Кацуки думает, что для него всё кончено, когда он находит Деку стоящим посреди своей «специальной» комнаты. Изуку, дорогой, милый, прекрасный, замечательный, обожаемый — замер в самом центре, тусклый свет лампы над его головой подсвечивает ангельские кудрявые волосы, невесомые и воздушные, пока каждая стена, каждая поверхность кричит о темной, нездоровой, такой грязной одержимости Кацуки его «другом детства».       …это было так глупо, так неосмотрительно с его стороны — оставлять её открытой. Кацуки никогда этого не делал, всегда тщательно следил за тем, чтобы дверь была заперта даже тогда, когда был дома один — что и говорить о тех случаях, когда кто-то, особенно Изуку, решал зайти к нему в гости.       Но сегодня Кацуки провел слишком много времени внутри, среди своих маленьких сокровищ, отключившись от реальности и просто пытаясь представить, что Изуку там, рядом с ним. Это было не так сложно, когда изображения Изуку, его Деку, с самых малых лет по сей день, усеивали каждый доступный уголок всех четырех стен: сотни, тысячи фотографий, на которых Изуку улыбался, смеялся, дурачился с друзьями или наедине с собой. На некоторых из них он даже смотрел в камеру или, по крайней мере, знал, что его снимают — большинство других были сняты под таким углом, что становилось очевидно, что он понятия не имеет о направленном в его сторону объективе камеры.       Кадры из комнаты Изуку, к примеру, были его любимыми. Кацуки пришлось потрудиться, чтобы установить камеры там, но благодаря этому у него был доступ к драгоценным, интимным моментам с Деку: тем, которые существовали только между ним и Изуку — и никем другим.       Разумеется, были здесь и другие сокровища.       Взять хотя бы целый шкаф, практически забитый одеждой Изуку — одолженными честно и взятыми без ведома задрота. Кацуки мог бы гордиться этой коллекцией, в конце концов, — он начал собирать её еще с раннего детства, еще с того момента, когда он понятия не имел, почему компания своего веснушчатого милого друга заставляет его чувствовать себя так странно горячо и холодно внутри одновременно.       Уже в четырехлетнем возрасте Кацуки начинал осознавать, что задрот имеет какую-то странную власть над ним. Тогда он еще не понимал, насколько страшно он привязан к этому мальчику, но уже тогда не мог вынести долгой разлуки с ним, терпеть не мог, когда его друг смотрел на кого-то другого. Это не умещалось в его маленькой голове: как Изуку может думать о ком-то другом, если все мысли его Каччана были заняты только Деку?! Зачем Изуку кто-то еще, если есть Кацуки?!       Еще сложнее ему было понять, как Изуку может так легко покидать его и возвращаться домой, когда Кацуки злился и плакал часами, не в силах успокоиться без своего друга. Это была идея его мамы — одолжить у малыша Зуку несколько вещей, чтобы Кацуки мог держать их при себе, засыпая. Его карга-мама, разумеется, понятия не имела, что была тем человеком, который невольно указал для собственного сына один из путей справиться с растущей одержимостью.       Одержимостью, которая пугала его по мере взросления.       Кацуки не хотел этого, видит бог, не хотел быть таким. Чувствовал, что в его желании быть с Изуку есть что-то глубоко неправильное и нездоровое, что-то о чем никто не должен знать. Всю младшую и среднюю школу он пытался выжечь из себя эти чувства, перерасти, вытравить и отбросить прочь. Присутствие Изуку рядом не помогало, и травля в конце концов была одной из отчаянных попыток заставить Зуку ненавидеть его: Кацуки надеялся, что может быть это заставит его увидеть Деку в другом свете. Если он не мог заставить себя отказаться от Изуку, он мог хотя бы сделать так, чтобы Изуку не хотел быть с ним рядом.       На беду его Изуку, похоже, был практически лишен инстинкта самосохранения, как и способности ненавидеть. Не желая нарушать границы Кацуки, он послушно держал дистанцию, но никогда не прекращал быть к нему добрым и внимательным. Кацуки ненавидел его за это почти так же сильно, как и любил — безмерно.       Разумеется, его желание хранить вещи Изуку в те годы становилось только сильнее: Кацуки нравилось обманывать себя тем, что маленькие безделушки, которые он забирает у Изуку — это компенсация Кацуки за «хорошее поведение» и борьбу с собственными чувствами. Награда за то, что он держит себя в руках.       Он, в конце концов, сдался во время учебы в старшей школе. Он и Изуку, выросшие с одной и той же мечтой, закончили не только в одной и той же Академии, но и в одном и том же классе. Предоставленные школой общежития были слишком хороши, чтобы от них отказываться, а наличие вокруг Изуку целой кучи статистов, которые только и делали, что тянули к нему руки, в итоге заставило его сломаться и восстановить отношения с задротом. Он не мог оставаться в стороне и просто смотреть на то, как в жизни Изуку появляются новые люди, которые купались во внимании задрота.       Со временем они вновь стали друзьями, почти такими же близкими, как в детские годы. Кацуки научился довольствоваться этими крохами, научился держать своего зверя в узде, утоляя голод так, чтобы это не вредило Изуку. Собирая по крупицам памятные вещи, делая фотографии, наблюдая с безопасного расстояния и просто позволяя себе полную свободу только там, в своём воображении.       Он никогда не смог бы быть в мире с собой, если бы его нездоровые чувства каким-то образом омрачили бы жизнь Изуку. Именно поэтому, годы спустя, когда он смог позволить себе собственное жилье, Кацуки выделил эту комнату для того, чтобы собрать в ней все свидетельства своей больной грязной любви, о которой Изуку никогда не нужно было знать.       И теперь он был тут. Видел каждую постыдную мелочь.       Кацуки, вероятно, мог бы убить любого другого человека на его месте, чтобы защитить свою тайну. Будь он чуть более беспринципным, он мог бы даже попробовать удержать Изуку вместо этого прямо здесь. Темный голос в его голове уже шептал ему о том, что Деку просто-напросто пришел туда, где ему было и место. Теперь коллекция Кацуки могла бы пополниться новым, нет — главным экспонатом…       Но он не был таким. Никогда не смог бы удерживать Изуку против его воли, видеть, как тускнеет свет в его глазах, даже если бы его присутствие сделало Кацуки самым счастливым человеком в мире. Не хотел собственного счастья ценой свободы Изуку.       Всё действительно было кончено здесь и сейчас. Стоит только Изуку обернуться, чтобы показать Кацуки выражение своего лица — и для него уже не будет пути обратно, потому что сама мысль об отвращении на этом всегда добром, улыбчивом лице уже казалась ему хуже смерти. — Каччан, — тихо выдыхает наконец-то Изуку, оборачиваясь к нему. — Это невероятно. Все эти годы?       Кацуки молчит, не зная, что тут можно сказать и не понимая толком, что происходит: голос Деку почему-то не звучит испуганно, вовсе нет. Он смотрит на Изуку, пытаясь найти ужас, ненависть, но зеленые глаза остаются такими же мягкими, тот блеск, с которым он всегда смотрит на Кацуки всё еще там. Оглушенный, он просто смотрит, как Деку подходит к нему — осторожно, неторопливо, будто боясь спугнуть дикое животное.       Кацуки смотрит, как покрытые шрамами руки взмывают, чтобы коснуться его щек и, не задумываясь, тянется к прикосновению. — Я даже не знал, что Каччан так дорожил мной, — тихо, с гордостью говорит ему Изуку, и Кацуки кажется, что он тает.       Он ластится о покрытые шрамами ладони, впитывает в себя их тепло. Дорожил? Это то еще преуменьшение: эти слова и близко не описывают то, что он чувствует, но у Кацуки нет сил объяснять что-то сейчас, когда Изуку касается его — сам, по собственному желанию и после всего того, что он увидел в этой проклятой комнате. Это так приятно, так правильно, он мог бы умереть самым счастливым человеком на свете сейчас, потому что Изуку не бежит от него, не выказывает отвращения, не кричит о том, какой он отвратительный, и мерзкий, мерзкий, мерзкий… — Каччан — самый лучший, — говорит ему вместо этого Изуку, удерживая его лицо своими ладонями. — Больше не нужно прятаться, хорошо? — Хорошо, — послушно, словно в трансе повторяет Кацуки, глядя на него с благоговением.       Зверь внутри него мурлычет.