Кроваво-белое

Коринфянин рождается в раскалено белый день, пятная кармином своего неожиданно-ожидаемого существования безупречную чистоту лениво блестящего песка. Властная рука бесцеремонно выдирает его из океана небытия под безжалостный жар пары глаз, гнёт которого инстинктивно заставляет Коринфянина опуститься на колени. Мелкие песчинки остро впиваются в плоть, когда он неуклюже падает перед беспросветно черным силуэтом, затмевающим собой истекающее кровью небо с перерезанным горлом. Непривычный к движению, помнящий себя недоношенной изменчивой идеей, способной принимать любые причудливые формы, Коринфянин неловко заваливается вбок, и с трудом восстанавливает утерянное равновесие. Его разум замутнен сотней непрошенных воспоминаний обо всем на свете, чужих и неуживчивых, отторгаемых смущенным юным сознанием будто неудачно пересаженный имплантат. Им тесно и, паникуя, они бестолково бьются о черепную коробку, пытаясь сбежать. "Оказывается это больно - быть» - думает, впервые, Коринфянин и растерянно хлопает белесыми ресницами, царапающими зубную эмаль. Он знает, кто он, отчего-то знает даже зачем и это пугает его. Сверху, где солнце нимбом обнимает беспорядочно раскинутую тьму волос, раздаётся позабавленный, почти нежный смешок, тяжело оседающий в расплавленном воздухе. Он отравляет делаемый Коринфянином вздох и разжигает грудь. Застывшее в почтительном ожидании пространство звенит тревожным предупреждением, склонив голову в поклоне. Вопреки мимолетному чувству отвращения, Коринфянин склоняет ее тоже. Не страх заставляет его, но что-то глубже, намного сложнее и одновременно правдивее. Что-то, что ощущается пробирающимся под кожу, поближе к хрупким костям, абсолютным холодом и медленно стекающей по щеке нитью слюны. Что-то похожее на инстинкт выживания и, немного, на восхищение тоже. Он чувствует себя беззащитным. Заинтригованным. Счастливым. Жалким. Вперемешку, одна эмоция перетекает в другую, будто чей-то выблеванный завтрак разливается по расколотой тарелке. Все та же рука бледным миражом тянется к его лицу, и он не смеет противиться её цепкой хватке. Зияющие во мраке глазниц маленькие рты озлобленно вгрызаются в пустое ничто. Не более, чем бессильный протест необходимости заглянуть бездне в лицо. У нее есть имя и титул, но Коринфянин не готов произнести их вслух. Не уверен, что это дозволено. Нестройный хор разрозненных голосов танцует по его напряженной спине, и шепотом, будто делясь волнительным секретом, подтверждает инстинктивное понимание– его божество не терпит такой ошибки, как фамильярность. Коринфянин замирает, захлебываясь вдохом и мыслью, когда изящные музыкальные пальцы ползут от подбородка к губам, скуле, тонкой коже век, лбу - изучающе, оценивающе, с явным удовольствием и неожиданной аккуратность. По внезапному щелчку этих пальцев, концепция жизни, недоступная секунды назад, стала его новой реальностью, и гнилостный запах разлагающихся в море кошмаров, которым не суждено состояться, не даёт Коринфянину забыть насколько это впечатляющая власть. Он вздрагивает в ответ на особенно мягкое прикосновение и вновь зарабатывает этим смех, открытый и раскатистый, упругим эхом отскакивающий от окружающих пляж черных обелисков скал. Коринфянин совершает ошибку – тоже впервые - слепо следуя за звуком головой, и оказывается в ловушке залитых зрачком радужек, горящих светом звезд. При их виде он чувствует голод. Неприятное чувство, больнее всего, что он успел пережить до этого. Коринфянин решает, что ненавидит его. Он сглатывает встающий поперек горла вязкий ком и пытается смирить неконтролируемо расползающееся по неловкому телу желание вцепиться в выставленную напоказ кожу запястья или шеи – идеально гладкую, девственно чистую, такую же белую, как умирающие в глазах напротив галактики. Они, эти невыносимые глаза, изгибаются причудливым полумесяцем и затухают, вместо обжигающего света взрыва сверхновой внезапно загораясь слабым неровно мерцающим теплом, милосердно избавляя Коринфянина от зарождающейся агонии. Тонкие губы, кровавой раной зияющие на безразличном лице, расходятся в широкой, изломанной улыбке. Выражение выглядит чужеродным, застывает неровно надетой маской, будто божество давно не практиковалось и забыло, как отражать эмоции атрофированными мышцам. Оно имеет больше общего с молчаливо смотрящим с недостижимой высоты солнцем, чем с каким-то из улыбающихся людских лиц, проносящихся у Коринфянина в голове. «Ты славно получился, маленький кошмар» - говорит божество, и от звука его голоса, разрезающего воздух подобно удару хлыста, неестественно глубокого и низкого, мир вокруг Коринфянина идет мелкой рябью, потрясенный до самого основания. Оно звучит так, словно не говорило сотни лет, словно Коринфянин первое существо с начала времен, удостоенное чести слов. «Встань» - раздаётся короткий приказ. И Коринфянин пошатываясь поднимается с измазанных кровью коленей. Он не решается сказать что-либо в ответ.