могила дорогого друга

не то чтобы он не привык терять. Гоголь жил с мыслью, что для него в этой жизни была и будет важной только одна единственная вещь – свобода, а остальные мелочи не стоили и капли внимания. если он потеряет свободу – это будет конец. если он потеряет что-либо – или кого-либо – другое, то это не будет иметь никакого значения. Гоголю более ничего и не нужно было, кажется, никогда. но.. почему же тогда сейчас он копает могилу своему Феде, наплевав на то, что вокруг адский ливень, в то время, как сам хотел только одного – оказаться где-нибудь не тут. не в этой жизни. не в этой ситуации. это ощущение преследовало его часто, но сейчас достигло апогея. Гоголь отошёл от ямы. посмотрел в неё. из глаза с шрамом потекла капля, падая на землю и тут же впитываясь. должно быть, это выглядело по своему красиво. слёзы он не старался остановить, единственное, что делал – пытался сдержать любой возможный звук. потому что, если Федя услышит – даже на том свете – обязательно громко-громко посмеётся над ним. точнее, уже смеётся. если может слышать, то и видеть наверняка тоже, да? хотелось верить, что Федя следит именно за ним, аккуратно наблюдая призраком из-за ближайшей ограды, но Гоголь знал, что призраков не существует. существует только труп, который приподнимают аккуратно, словно драгоценность : Федя всегда был хрупким и он никогда не хотел навредить дорогому другу каким-либо неосторожным движением. Гоголь всегда был активным, весёлым, постоянно жестикулирующим, но не с Федей. наедине с Федей он был другим. сейчас почему-то подумалось : свободным. с единственным человеком, который понимал его. с человеком, который даже не считал Гоголя другом. или считал? этого он никогда уже не узнает. но хотел бы. знай тогда, что им осталась всего пара минут, обязательно бы обмолвился чем-то вроде ”Федь, мы всё ещё друзья?” и даже если бы ответ звучал как-то вроде ”нет, мы никогда не были друзьями” или ”ты сам всё разрушил, Николай” – было бы плевать. он просто хотел задать вопрос. один. последний. маленький. вопрос. Гоголь сбрасывает труп в импровизированную могилу, а потом, всё ещё не издав ни звука, утирает слёзы. Федя был бы не рад, попади на него хоть капля. – итак, дорогой мой друг, — шепчет он севшим голосом, – последний вопрос, прежде чем мы наконец-то попрощаемся! — уже громче. на лице играет улыбка, он делает свой голос настолько весёлым, насколько может. наверное, Федя хотел бы, чтобы он был таким. – мы же были друзьями, правда? — шепчет он тихо-тихо, особенно по сравнению с предыдущими словами. будто это какой-то секрет. будто он признаётся в своей слабости. будто ему уже плевать на свободу. жизнь продолжала идти своим чередом. конечно, без Феди и Фукучи дела у организации пошли, мягко говоря, не очень, поэтому Гоголь даже не связывался с остальными. он не знал, что делать дальше. но зачем-то навещал могилу каждый день. чаще ночью, аккуратно обходил сторожей – или прикидывался одним из них, а единожды приходил в гриме мертвеца, лишь бы хоть как-нибудь себя развлечь – и присаживался рядом. честно признаться, Гоголь долго не знал, что на ней написать. ”прощай, мой дорогой друг” красовалась тут с первого дня, но не хватало ещё чего-то. чего-то более... пугающего. дни сливались в один, мысли всегда возвращались к могиле. Гоголь сидел рядом с ней, иногда пил – русскую водку, это показалось и забавным, и в целом ироничным, всё-таки, нужно же отдать дань уважения! – иногда жаловался на людей или всё вокруг. в шутку, конечно. хотя, кто знает. в один же день ночью на кладбище никто не пролез и могилу навещать перестали. этого никто не заметил, но надпись, гласившая : ”прощай, мой дорогой друг,” ”моя свобода ушла вместе с тобой” выдала секрет, который автор надписи скрывал даже от самого себя. теперь же в этом, пожалуй, не было никакого смысла.