Рыцарь

      Противоположная от кровати стена кажется такой тусклой и местами плохо покрашенной, вероятно, из-за ее частого разглядывания. Хотя, когда он мог так долго её разглядывать: со дня заселения в общежитие кампуса прошло каких-то три дня, за которые полтора из них он мог лицезреть её лишь мельком, подмечая первостепенную холодность и непримечательность стены; остаток второго дня прошёл как в тумане, густом и не дающему возможности вспомнить хоть что-то. И вот, наконец, полный – третий – день был отведён на то, чтобы окончательно сложить представление о текстуре и гладкости стены: кое-где проглядывались трещины, матовая краска легла неровно, делая её волнообразной, с небольшими бугорками. К такой стене наверняка неудобно прислоняться – холодно, читая книгу, Джисон не то чтобы хотел спрашивать об этом своего соседа по комнате, который обладал нездоровой одержимостью плакатами TWICE. Но Джисон не осуждал – на его стене была пустота. Его сосед, к слову, на первый взгляд (самый что ни на есть поверхностный, потому что ему и своих проблем хватает, он вон, стену рассматривает вообще-то, а не за другими наблюдает) выглядит опрятным, с ухоженной кожей и волосами, наверное, пользуется множеством уходовой косметики, (Джисон не знает, он не был ещё в их общей ванной комнате, чтобы рассмотреть ассортимент получше) хотя она, наверное, жутко дорогая. С такими ценами и количеством косметических средств можно было снять приличную однушку где-нибудь недалеко от университетского городка, но его сосед почему-то вместо этого заселился в это пропахшее сыростью общежитие. Или это от Джисона пахло ею? Он не знает. К слову, с недавних пор в небольшой комнате витает запах чего-то ненавязчивого – может, персика, а может, вишни – оттого лёгкие хотелось заполнить этим до предела. Хотелось вдыхать, вдыхать, вдыхать. Этот парень, опрятыш, как в своей голове обозначил новое лицо Джисон, все эти три дня где-то пропадал с самого утра и до вечера, но, если быть точным, Джисону всё же удалось рассмотреть его в лучах рассвета: высокая линия переносицы, острый подбородок, пушистые ресницы с невероятно глубокими глазами и, если опустить взгляд совсем чуть-чуть ниже, можно наткнуться взглядом на маленькую еле заметную родинку, которую юноша не стремился спрятать под слоем тонального крема. Опрятыш, кажется, вообще не красился. Джисон, просыпавшийся (или ещё явно не засыпавший) после него, не замечал за ним склонность к макияжу. Хотя, ему ли знать? Он лежал в своей постели большую часть времени, его сосед мог и в ванной комнате подкраситься для повседневности. После он сразу же глухо хлопал входной дверью, видимо, чтобы не тревожить чужой сладкий сон. Но Джисон уже не спал, на самом деле он уже начинал свою рутину (и когда это превратилось в рутину?), а именно рассматривание противоположной стены. Она манила. Джисону даже не хотелось подниматься, чтобы умыться или переодеться в чистую одежду. Зачем, когда он мог с раннего утра лицезреть более волнующие его вещи? Ту же самую стену, например, на которой, помимо плакатов уже висели какие-то заметки, бумажки и даже длинная нить с разноцветными на ней флажками. Кажется, это радуга? Странно, ведь на ней нет одного цвета. Джисон не придавал значения: гораздо интереснее странных ярких наклеек на противоположной стене он находил интерьер скудной комнаты. В ней были лишь две односпальные кровати, которые, в общем-то, и занимали большую часть пространства, они немного скрипели, но если лечь чуть левее и ниже, то скрип волшебным образом пропадал. Да, Джисон успел проверить и это. Всё же обследовал он кровать гораздо больше времени, чем ту же ванную комнату. Он даже не знал, есть ли там зеркало. Вероятно, есть, раз его сосед выходил из неё уже причесанный и умытый. Помимо этого, вид у опрятыша открывался на небольшое окно, под которым и находилась лохматая макушка Джисона; шторы на карнизе явно держались с божьей помощью, ведь день назад его сосед чуть не сорвал их к чертям, после сразу забубнив что-то про их замену. Джисон и это слышал, когда притворялся спящим ранним утром. Голос у юноши мягкий, с хрипотцой после сна, убаюкивающий своим мягким тембром. Джисон знает, он ведь и уснул в ту же секунду после чужого невнятного бормотания. А два дня назад, около двенадцати ночи на всю их комнату раздался странный треск, от которого невольно вздрогнули оба: то был звук входящего звонка его соседа, телефон которого заряжался на небольшой прикроватной тумбе. Юноша тогда засветил себе в лицо ярким дисплеем, спешно принимая вызов, кажется, своего друга, если резкие, но приглушенные слова «Слушай сюда, качок недоделанный, если еще раз посмеешь разбудить посреди ночи, я тебе руки засуну знаешь куда...» можно было назвать дружеским советом. Джисон не знал, но мог только строить предположения. А также задаваться вопросом всю оставшуюся ночь, когда же эти доисторические тумбы и их дряхлый шкаф наконец выбросят с четвёртого этажа прямо в окно, потому что запах сырости и какой-то плесени въелся в ноздри окончательно, перекрывая персиковое благоухание. Невозможно терпеть. В общем-то, Джисону приглянулся разве что небольшой оранжевый коврик в середине комнаты и их общий письменный стол между кроватями у противоположной от двери стены, на котором стояла фотография в рамке с тремя пушистыми созданиями и одним опрятышем, тискающим котов в объятиях. Джисон, наверное, хотел бы так же. К удивлению, его сосед ушёл сегодня позже положенного, примерно без четверти одиннадцать, если верить часам на той самой стене, прихватив с собой несколько папок каких-то бумаг, аккуратно сложенных в портфель. На этот раз он мельком взглянул на Джисона, и в его глазах промелькнуло лёгкое замешательство, вероятно, вызванное чем-то извне. Может, тот его полуночный друг что-то натворил. Джисон не мог знать. Он знал только то, что сыростью пахло, оказывается, от него, его тело лежало без движения несколько дней, так что одежда приняла химозный запах, пробивающий на слёзы. Ещё он понял, что стена не виновата в том, что вышла такой неровной и тусклой на фоне тех же разноцветных флажков. И, что если покинуть налёженное место, то холод из щели в оконной раме будет пробираться под мятую влажную футболку прямо к костям. Неприятно. Он не помнил, что заставило его подняться с тёплого места (потому что эту скрипучую махину вообще никак нельзя было назвать кроватью), но факт наличия в ванной комнате зеркала оказался внезапно приятным. Не то чтобы так уж хотелось смотреть на своё отражение, явно не самое приличное, но это произошло само собой из-за габаритов и расположения этого самого зеркала. Помещение, конечно же, уступало размеру их комнаты, поэтому прямо слева, у порога, можно было наткнуться на своё же потрёпанное сном лицо, что не очень радовало Джисона, но, наверное, не его соседа, потому что на полке сразу под зеркалом находились те самые уходовые средства, о которых он думал день или два назад; стоял также стаканчик с одной щеткой, потому что в силу своей занятости он никак не смог донести свою собственную до ванной комнаты. Холодная вода охладила и без того бледное лицо, оставляя на нём мокрые дорожки, стекающие к вороту не очень приятно пахнущей футболки. Пригладив масляные немытые волосы, Джисон таки осмелился ещё раз взглянуть на себя, оценивая масштаб катастрофы: смуглая кожа покрылась тянущей тонкой плёнкой, лоб и щёки – маленькими красными крапинками, глаза опухли и стали немного мутными. Скулы и подбородок украшала трёхдневная щетина и следы смятой наволочки. Жалкое зрелище, если честно. Лицо осунулось, глаза казались безжизненными и были будто бы уже не такими ярко-карими, а наоборот, какими-то выцветшими. Возможно, всё дело было в освещении, жёлтый свет лампы который мягко окутывал его. Плечи одновременно опущены и напряжены, футболка растянулась и открыла вид на смуглую кожу шеи и ключиц, покрытую родинками-крошками. Джисон невесело усмехнулся, подумав, что в прошлой жизни его целовали больше всего в плечи и шею. И в левую щёку, в место немного выше от уголка губ. Забавно. В этой жизни ему пока что даже поцелуя в губы не досталось. Только после вынужденного созерцания своего лица он повернул голову вправо и наткнулся взглядом на нелепую белую ванну. Удивился, что не заметил её сразу: такая нелепица в общежитии казалась совсем уж невписывающейся и нелепой. С усилием оторвав себя от раковины, Джисон с детским любопытством подошёл к ванне: она была новой, белоснежной и чистой. На верхушке, на стене висела насадка для душа. Подняв взгляд, он также заметил отодвинутую штору. Невероятно. Здесь можно было уединиться? Не в комнате, а здесь? А как же... Чёрт, тут был ещё и унитаз. Подождите, это странно. Разве у кампуса не было общих душевых и туалетов? Тогда почему в их комнате был отдельный уголок со всеми этими причиндалами? Действительно, что за чёрт. Тем не менее, отбросив такие пустые и ненужные мысли, Джисон, не раздумывая больше, забрался в ванну прямо так, в одежде. Он ступил в неё ногами в носках, и находиться в ней казалось ещё приятнее, чем созерцать: прохлада бортиков и дна оказывала охлаждающее действие. Даже просто находиться в ванной было до жути приятно. Немного посидев с опущенной головой, прижатой к согнутым коленям, было принято решение всё же включить мерный поток воды. Невольно вздрогнув от ещё не настроенной температуры душа, кожа рук и шеи покрылась крупными мурашками, но это вовсе не беспокоило, нет. Скорее охлаждало. Будоражило. Оживляло. Просидев так четверть часа, голова оказалась воодушевленно пустой и свежей, а поток воды смыл с него это странное выражение лица. Стянув с себя мокрую одежду, Джисон, не обнаружив полотенца у ванны, несмело потоптался на коврике и всё же двинулся из ванной комнаты голышом к кровати. Немного плевать, что с него ручьём скатывались холодные капли. Неважно. Можно позже разобраться с этим или они сами сделают это: высохнут ещё до прихода его соседа.       Странное чувство вырвало его из лап сна, заставляя поморщиться и сонно приоткрыть один глаз. Он не ожидал, что его снова окунет в царство Морфея, ведь, казалось, итак находился там на протяжении нескольких дней подряд почти всё время. Тем не менее. Разлепив уже два глаза после их тщательного растирания, он различил недалеко от себя снующего по комнате соседа. Неизвестно, сколько было времени, взгляд так и не сфокусировался на настенных часах, но судя по сумраку и ещё не задёрнутых шторах, было около пяти вечера. Заметив копошение со стороны кровати, другой парень кинул на него беглый взгляд. Не то чтобы Джисон хотел разговаривать сейчас, не то чтобы он хотел разговаривать вообще, но его никогда никто не спрашивал, поэтому по закону подлости, поймав его сонный взгляд, сосед несмело проговорил: – Там вода по всей ванной комнате, ты устроил? И будто в подтверждение своих мыслей скользнул своим кошачьим (как успел уловить в темноте Джисон) прищуром по обнаженному участку его тела: одеяло во время пробуждения чуть съехало, оголяя приятную взору медовую кожу плеча, талии и кусочка бедра с икрой, что доказывало предположения соседа. Конечно, ведь в их совместной комнате никто, кроме них, не жил. Джисон подумал, что это глупо, поэтому только хмыкнул, неаккуратно переворачиваясь на другой бок, заставляя пружины ужасно скрипеть и обнажая ещё больше вида на спину и ягодицу. Джисон надеялся, что это смутит соседа и тот перестанет задавать тупые вопросы, но, видимо, экземпляр достался непробиваемый, поскольку он услышал такое же тихое, но уверенное в свой адрес: – Я всё вытер, но только в этот раз. Нам здесь жить чёрт знает сколько, так что я бы предпочёл учиться, а не убирать за своим ленивым соседом, который не соизволил даже вещи свои снять прежде, чем отправиться в душ. Не будь придурком. Засыпающий мозг встрепенулся, откликаясь на появившуюся напряженную тишину вместо приятного шороха перебираемых в чужих руках бумаг. Джисон нехотя обернулся через плечо. Меньше всего сейчас он хотел спорить или, не дай бог, ссориться с этим опрятышем, но он начал первый, ворвавшись в его личное пространство (не совсем) и практически облив его нецензурной бранью с ног до головы (тоже не совсем), поэтому он уставился своим нечитаемым взглядом на пялящегося на него соседа и произнёс хриплым, немного грубоватым голосом: – А может это ты не будешь придурком в наш первый же разговор или мамочка не учила тебя манерам? Жаль, если это так. С холодным безразличием и некой пассивной агрессией Джисон наблюдал, как обычно на свежем и чистом с утра лице проступают яркие краснеющие пятна гнева, рука, не держащая очередную стопку бумаг, сжимается в кулак, отчего даже костяшки белеют, а грудь надувается так, словно он готовится к тираде грубых матерных слов. Но сосед лишь шумно выдыхает, снова по-кошачьи щурится и, что удивительно, едко приподнимает уголок губ, с явным удовольствием смакуя слова: – Меня-то, Хан Джисон, мамочка как раз таки и научила, а вот тебя, к сожалению, нет. Почему же это маленького беспомощного Хан Джисона не научили подтирать за собой дерьмо? Хм, может быть потому, что и мамочки-то у тебя никогда и не было, а? Как же это печаль- – Завали свой рот, ублюдок! Оглушающий во всех смыслах голос заставил Минхо опомниться, встрепенуться и разжать кулак. Он ошарашенно уставился на полные презрения глаза, осознавая наконец вес своих слов. Хан Джисон. Мама. Твою мать. – Заткнись и больше никогда не раскрывай своего рта в мою сторону, понял? С виду обычный, а внутри гниль. Заткнись и не лезь ко мне, тупой ты оказывается-староста-придурок. Или думал, раз старшак, так можно всё, да? Лезть по первому делу в личное дело, наверное умолял куратора дать тебе доступ. А что, так уже напрямую никто не знакомится? Все лезут в личное дело и вычитывают там информацию друг про друга. Или ты настолько конченый, что не мог даже сказать: «Привет, давай познакомимся, сосед?» Просто завались и не трогай меня. После грохочущего монолога, собравшего в себя весь спектр эмоций и слов последних нескольких молчаливых дней, зазвенела тишина. Нити неестественной напряжённости ощущались практически физически: только потяни за одну и снова польётся мелодия, состоящая из негативных и тяжёлых нот. Дышать было трудно, невидимые стальные тиски удерживали в районе груди и давили у обоих, не давая вдохнуть или выдохнуть. Никто из них не осмелился даже едва дотронуться до этих нитей, не желая начинать неприятную сердцу мелодию снова. Джисон, даже приподнявшись от переполнявших чувств на кровати, сверлил чёрными глазами теперь избегающего взгляда соседа, который чувствовал невероятную неловкость. Всё из сказанного Джисоном было правдой: и в досье его он лазил, и прикопался он к нему только потому, что не знал как ещё можно было заговорить почти что с безжизненным телом за эти три дня. Да и не важны были те мокрые тряпки, так же, как и дорожка капель от ванны до чужой кровати. Ему почему-то был совсем немного важен и интересен этот первокурсник, как он узнал позже из того же треклятого личного дела, Хан Джисон. И имя у этого несуразного парня тоже странное. Весь он странный. Но прочитал он его, Минхо, за считанную минуту, словно открытую книгу. Поначалу, заселившись в эту комнату, Ли не очень-то был рад скорому появлению соседа, просто потому что он был уже без одной минуты (то есть года) выпускником и хотел доучиться спокойно, на должности старосты и без всяких инцидентов, вроде этого Хан Джисона. Видал он таких уже не раз: первокурсники, что заселяются поголовно в общежития, потому что денег своих нет, чтобы снять какую-никакую квартирку или хотя бы комнату на первое время, которые не учатся первый семестр вообще, лишь шляются по тупым вечеринкам для первокурсников, напиваются там до усрачки да к тому же приводят в общую комнату каких-нибудь смазливых девушек в коротких юбках и приторными цветочными духами ради потрахушек на одну ночь, напрочь забывая о втором таком же студенте-соседе, который пытается хоть как-то учиться. Потом, разумеется, будут тяжёлые утра с похмельем, нужно будет ходить вообще на цыпочках, не дышать и не издавать вообще никаких звуков, чтобы не было после этого недопониманий и конфликтов на пустом месте. Минхо, если честно, и думал так про своего соседа, поэтому-то и полез в первый же день его заселения в личное дело – узнать, что и кого из себя представляет его новоприбывший. Ещё тогда мозг бил тревогу, мол, ты можешь нарубить дров с этим скудным делом, завязывай и понаблюдай за ним сам, познакомься, в конце концов, от тебя не убавится. Но разумная его сторона предполагала разный исход событий, так же как и разные варианты собирающегося в голове образа его соседа. Как ни странно, интуиция не подвела его и на этот раз. Попросив заветные бумажки, которые он и не особо-то и вымаливал (всё же учиться не первый год и иметь авторитет и имя было достаточно выгодно), он обнаружил очень неожиданную информацию: Хан Джисон, как было напечатано на первой странице, не имел много заслуг, но и в хулиганье замечен не был, однако в строфе «родители/родственники/опекуны» было одно-единственное слово – «тётушка». Дальше он не вчитывался, но на медицинскую карту всё же мельком поглядел: наблюдался изначально у психолога, позже и у психотерапевта. Принимал различные антидепрессанты. Не пил, не курил. Попыток суицида не было. На учёт ставили разве что как раз таки по медицинским причинам. И всё. Негусто, но информативно. Сигналы в какой-то части мозга так и не переставали давать о себе знать, может быть то было совестью или здравым смыслом, но тогда Минхо не обращал на это внимания. Однако вот к чему привела его эта вечная осторожность и тщательный отбор в людях: в первый же разговор они умудрились рассориться в пух и прах, так он ещё и остался посланным далеко и надолго этим Хан Джисоном, будь он неладен. И ладно, если бы сам Минхо не чувствовал себя виноватым, но совесть-то у него есть и скребёт она не хуже кошек по сердцу, теребит его внутренние органы и заставляет отложить эти треклятые бумаги, которые уже каким-то боком привязались к нему, как к старосте, и всю последующую ночь ворочаться в постели, прислушиваясь к мерному, глубокому сопению соседа. Вот так знакомство.       Невыносимая трель чужого будильника вышвырнула его из поверхностного сна, что не очень порадовало. Голова почему-то раскалывалась, ритмично пульсируя набатом в висках. В одну минуту захотелось просто сброситься с чего-то высокого, например, с их окна. Кампусу будет зрелище. И его соседушке тоже. Может тогда бы он перестал раздражать одним своим присутствием и тупой трелью будильника. Джисон разлепил таки глаза, но лишь к тому времени, когда его сосед уже был одет в приличную одежду, выглядя при этом... хорошо. Психологи, с которыми он работал, советовали ему не врать себе и своим мыслям, поэтому хорошо выглядящего парня Джисон разглядывал замыленными глазами так пристально, что тот даже поежился. Интуитивно ли, или почувствовав пытливый его взгляд, он фыркнул и вышел из комнаты. Хан нахмурился: ему это совершенно не нравится. То, что происходит. То, что он каким-то образом всё же выпустился из старшей школы, благодаря той же тётушке, которая была ему ближе, чем кто-либо. Не то чтобы он действительно хотел поступать хоть куда-нибудь, но его не спрашивали. Вернее, конечно, тётушка всегда хотела сделать для него как лучше: чтобы он социализировался, привык к переменам в жизни, нашёл увлечение и всё в этом духе. Она, верно, надеялась, что он заинтересуется. Эти огоньки надежды в её глазах были слишком очевидными. Но Джисон? Он не хотел. Наверное, в этом и была проблема. И причина того, что с момента его заселения перед его первым семестром он... просто неподвижно лежал. Какой-то частью мозга его трогало осознание, что это неправильно и некрасиво как минимум по отношению к его соседу, как максимум – к тётушке. Они не были виноваты в том, что он такой. Безжизненный и незаинтересованный. И, возможно, стоило поумерить свой пылкий напор в отношении его соседа, который, к тому же, выглядел адекватным и немного доброжелательным. Но только до того, как он открыл рот и начал сквернословить. С другой стороны, и голос его был похож на пение ангелов. Джисон много злится, потому что такие мысли приходили ему в голову слишком свободно после того, как этот выскочка встретил его не самым лучшим образом на их общей территории, если можно было так сказать. Да и он не знал, что его подселят к старшекурснику, к тому же имеющему привилегии. Который ещё и зазнался. Не хотелось думать. Вот просто опустошить бы голову от всех мыслей, как пакет мусора выбросить в урну. Раз и навсегда. Но не получается. Разное думается и постоянно вертится и крутится в голове, как пчёлы в улье. Только от насекомых хотя бы польза есть, а от навязчивых мыслей – ни капли. Приглушённый звук вибрации телефона разносится по комнате, отскакивая от стен. Раздражает. Всё также бесит, как и радужные флажки на противоположной стене. Глаз начинает дёргаться, поэтому Джисон с большим усилием приподнимается со скрипучей кровати и ищет опухшими глазами свой портфель, в карманах которого таился телефон. Тот оказывается на другом конце комнаты, почти у входной двери. Потушив в себе ещё одну вспышку раздражения, он поднимается, опираясь руками о постель. Всё потому что голова начинает вмиг кружиться, в глазах темнеет, а к горлу подкатывает неприятный ком. О, Джисон знает, что это такое. Через минуту он уже сидит в обнимку с унитазом, так и не ответив на звонок.       Комната встречает Минхо тишиной. Он всё ещё не шибко доволен тем, что предстоящий учебный год, для него последний, нужно делить комнату с кем-то. Тем более с ним. С Хан Джисоном. Ли старается отогнать от себя все выдуманные им сложившиеся представления о соседе. Первокурсник, ладно. Это самый первый красный флажок. Ну, возможно, не то чтобы ярко-красный, скорее ближе к оранжевому. Пока что это не было проблемой хотя бы потому, что его сосед вообще ещё не поднимался с кровати. И это сбивало с толку с первых дней его заселения. Парень выглядел худым, высоким, с небольшими пропорциями тела. Минхо не разглядывал, но взгляд сам по себе падал на лежащего парня. Кожа медовая, иногда, поутру, ярко переливалась под лучами рассветного солнца. Вчера, когда простынь не первой свежести спала с тела, оголяя явно не те участки кожи, которые Минхо позволительно видеть, вдруг всплыла мысль: «красивый». Кризис ориентации ударил по нему ещё в средней школе (и был виртуозно принят и осмыслен), но внезапно осознать привлекательность своего грубого соседа Ли не планировал. Вот совершенно никак. Ему это было не нужно на выпускном году университета. К тому же он успел (с этим можно поспорить, ибо сосед – тоже не фея) испортить их знакомство, что означало, что поезд ушёл. А бегать Минхо не любил. Он встряхнул головой, переступая таки порог душной комнаты. В сумраке мало чего можно было разглядеть, но одно он мог сказать точно: соседа не было на своём месте. Кровать пуста, постельное бельё разворочено так, будто на этом месте занимались какими-то непотребствами. Минхо нахмурился. Тем не менее, сексом не пахло. Пахло тревожностью. Ли, включив настольную лампу и скинув с плеча сумку с бумагами из деканата, оглянулся. Дверь в ванную была приоткрыта. За ней тоже тишина и отсутствие света. – Хан? Стоило тихо подойти к двери, ведущую в ванную комнату, под ложечкой неприятно зачесалось. В ответ ему отозвалась густая тишина. Минхо сглотнул, не решаясь войти. Что-то ему подсказывало, что его сосед был за этой дверью. Но ноги почему-то не двигались с места, рука замерла над металлической ручкой. – Хан, ты там? – сглотнул Ли, сжимая другую руку в кулаке. Ему не нравилась атмосфера. Дышать было трудно. Послышался звук смываемого бачка унитаза. Он отпрыгнул от двери в ту секунду, когда за ней показалось всё ещё голое тело его соседа. Стоило упомянуть, что оно было мертвецки белым. – Ты в порядке? – слетело в его языка, отчего удивился сам Ли. Он хлопнул себя по губам, поспешно отводя взгляд от напряжённых плеч младшего. Тот держался за дверной косяк, стоя неподвижно. Глаза казались слишком мутными для человека, который просто сходил в туалет. Кожа на лице тоже будто неестественно натянулась и побледнела. Щёки, которые Минхо имел возможность лицезреть всего несколько дней назад, впали. Что, чёрт возьми, происходит в этой комнате? – Оденься, не хочу смотреть на твою голую задницу, я не... – Так не смотри, – не своим голосом проговорил сосед. Джисон выглядит не лучшим образом, он знает. Может быть потому, что просидел, обнявшись с унитазом, несколько часов, выворачивая внутренности наизнанку? По ощущениям внутри уже ничего не осталось, ни единого кусочка того, что могло бы оказаться на стенках унитаза, но его всё продолжало и продолжало тошнить. Казалось даже, без конца. Но наступил вечер. Немного отпустило, но помимо пустоты, сквозь всё тело будто натянулась тугая леска, сковывая движения. Внизу живота тянуло так сильно, что больно было даже подняться с холодного пола ванной комнаты. Джисон едва обратил внимание на приход соседа, находясь в какой-то странной даже для него прострации. Тело било лихорадкой. Он направился было нетвёрдой походкой к своей кровати, игнорируя странно обеспокоенный взгляд соседа, но, лишь сделав несчастный шаг, желудок скрутило вспышкой боли, заставляя согнуться. Ему было плевать на то, что сосед мог бесстыдно пялиться на его ужасное голое тело. Режущая внутренности боль волновала его больше. – Чёрт тебя дери, Хан, что происходит? Старший оказывается рядом в ту же секунду, оборачивая тёплые руки вокруг его тонкой талии, придерживая. Джисон ощетинивается, пытаясь оттолкнуть его, но всё ещё не может сдвинуться с места. Он жмурится до красных пятен под глазами, в надежде, что минута неподвижности поможет. Но он чувствует, как к боли под рёбрами добавляется затруднённое дыхание, и это уже не шутка. Это уже третья ступенька из пяти, говорящая о том, что всё определённо не в порядке. Тем не менее, он лишь стискивает челюсть посильнее. – Не трогай меня, – шипит он на старшего, но сам не может самостоятельно стоять, с каждой секундой опускаясь на дрожащих ногах ниже, прямиком на маленький коврик его соседа. За маской гнева прячется страх. Джисон вертится в желании сбросить руки с себя, но так и не может, сдаваясь. Ему, в конце концов, плевать. Их взаимная неприязнь куда-то испаряется в тот момент, когда старший всё же подхватывает скрюченное тело, неся практически на себе обратно в ванную. Брови его нахмурены. Джисон даже, возможно, хотел бы разгладить эту морщинку, проведя указательным пальцем между идеальными бровями, но одёргивает себя. – Зачем... – Я не собираюсь прятать твоё тело в случае чего в комнате. Если ты всё таки чем-то закинулся, сначала надо очистить желудок, – он щёлкает выключателем слева от себя, и ванная комната наполняется спокойным желтоватым светом. Лампа не бьёт в глаза, и Джисон в какой-то мере благодарен тому, кто занимался планировкой комнаты, так как он не уверен, что его бы вновь не стошнило из-за резкого света. Слова старшего не сразу доходят до него. – Я не... – прерывисто вздыхает он, переставая перебирать ногами, и останавливается вместе с соседом, – я не принимал... И я... Не нужно... Меня уже тошнило. Примерно несколько часов подряд до того, как ты пришёл. Ли промаргивается, всё ещё удерживая парня за голый торс, случайно задевая мизинцем острую тазовую косточку, обтянутую кожей. Слишком долгая тишина прорезает комнату, пока они стоят неподвижно, оба осознавая слова, слетевшие с сухих губ живого мертвеца. Цвет кожи на лице Хана вдруг меняется, моментально превращаясь в пепельно-белый, пока он не отцепляется от него и буквально не падает на пол, хватаясь за унитаз. Слышатся звуки рвоты. Минхо отворачивается к зеркалу, позволяя соседу закончить это. Тот сплёвывает на белые стенки кровью, – потому что больше уже нечем – но, чтобы старший не увидел этого, быстро смывает. Бачок с шумом набирает воду заново. А Ли не знает, что делать. Его самого колотит, руки потряхивает. Потому что ни разу ему не встречался такой экземпляр. И первую помощь ему не удавалось никому оказывать, просто потому что жизнь ещё не сталкивала его с таким опытом. Но, видимо, она посчитала, что время пришло. Игнорируя здравый смысл, кричащий о том, что это совершенно не его дело, что ему завтра, вообще-то, на первое занятие в новом семестре собираться в самую рань, что Джисон тот ещё придурок, грубый и ненормальный, ко всему прочему практически незнакомец, что он может справиться со своими проблемами сам, что... Нет. Не может. И ему явно нужна помощь, пусть, возможно, чья-то другая, не заносчивого соседа-старосты, с которым знакомство не задалось. Но. Нужно что-то сделать. Поэтому он сжимает зубы покрепче, сам не осознавая ещё, что с этой минуты начинает где-то глубоко внутри себя рушить стены, возводимые годами, и поворачивается к соседу, всё ещё сидящему на кафеле. Ему нужна помощь, и Минхо сделает это. Не больше, не меньше. Без вопросов и дальнейших последствий. Бесчувственным придурком, как его называют многие, он ещё успеет побыть. Он подхватывает не сопротивляющегося парня подмышки, морщась от чужой слюны на подбородке. Джисон выглядит ужасно. Не в плане внешности, а состояния, и Минхо пугается в который раз за недолгое время, хмурясь сильнее. – Эй, ты тут? Слышишь меня, Хан? – встряхивает он чужое тело, весом с пушинку. – Два. – Что? – хмурится он снова, боясь, что не расслышал. – Ну, ты сказал «один»... – недоговаривает младший, устало хихикая. Тогда Минхо понимает, что таким образом он пытался пошутить. Даже из этой ситуации сделать что-то менее напряжённо. Разрядить обстановку. Возможно, он тоже заметил дрожащие руки старшего и каплю пота, скатившуюся с виска из-за напряжения. Ли игнорирует его неудачную шутку, вместо этого помогает дойти пару шагов до небольшой ванны, где стоял таз с замоченными грязными вещами Джисона, которые он скинул накануне. Минхо хотел было закинуть их в небольшую стиральную машинку, но, почуяв запах, решил сначала отмочить их в холодной воде. Он спешно выставляет таз за пределы ванны и без слов помогает Хану забраться в неё, частично отвернувшись. Но того, казалось, и не заботило его обнажённое тело. За последние дни это не первая его странность. Джисон не задаёт вопросов, лишь ёжится, как только оказывается усажен на холодное дно ванны, и прижимает согнутые ноги к груди. Минхо затыкает сливную выемку, включая кран. Настроив температуру воды, он, всё ещё отводя взгляд, глубоко вздыхает. Складывает руки на груди, пряча их дрожь. Защитная поза. Джисон знает это из разговоров с психологами, которые долгое время копались в нём, но так ничего и не нашли. Но это «ничего» всегда было на поверхности, не скрываемое им. Просто никто так и не хотел увидеть то, что обычный паренёк просто нуждался в помощи. Самой что ни на есть обычной, не требующей какого-то чрезмерного напряжения. Но Джисон ошибается и сейчас, как и за всю свою прожитую каплю жизни. Минхо не защищается. Он злится, тишиной пытаясь затушить булькающий котёл с неконтролируемой злостью. На себя, на свою непонятно откуда взявшуюся вспышку синдрома спасателя, ведь он никогда не умел этого делать. Его с детства не учили такому. В то время как его сверстники читали интересные книжки о динозаврах и дарили своим родителям ляпистые рисунки со всеми членами семьи, Минхо был предоставлен сам себе. Его родители не одаривали любовью окружающих, так же, как и Минхо. Он всё понимает, работа, верно, более захватывающее занятие, чем воспитание сына. Он и сейчас понимает, принимает их выбор в пользу чего-то другого, а не родного сына. Но теперь, как плод высаженного саженца, у них имеется сын, не знающий, что такое любовь. Что это за тёплое чувство. А тёплое ли оно? Или горячее, страстное? Он не знает. Так уж вышло, что за все его годы учёбы Ли не знал, что такое семейная любовь, дружеская и романтическая. Ничего этого не было. Внутри только отголоски счастья, грусти, и, возможно, совсем немного сопереживания. Всё. Что такое дружеская поддержка он также не знал. Поэтому, столкнувшись с проявлением этого самого малого количества сопереживания в сторону какого-то паренька, Минхо в растерянности. Это совершенно неизведанная поляна для него, а всё, что неизвестно ему, пугает. А когда ему страшно, появляется злость на себя из-за непонимания. И растерянность. Потому что сейчас перед ним сидит человек, которому нужна его, Минхо, помощь. Он не какая-то тряпка или трус, чтобы оставить так просто беззащитного парня одного, но непонимание и тревога где-то недалеко бьют прямо под дых. И это ему совершенно точно не нравится. Тем не менее, он должен пересилить себя. Сейчас не время для прокрастинации, для навязчивых мыслей, к тому же он всегда может подумать о себе и своём поведении на досуге, ибо прямо сейчас перед ним стоит задачка немного другого плана. – Итак, что произошло? – наконец произносит он хриплым голосом, когда в меру горячая вода уже добралась до середины чужого бедра. Джисон вздрагивает, кажется, позабыв, что рядом с ним находится кто-то ещё. И он молчит. Минхо думал, что ещё там, в комнате, когда он дотронулся до него без разрешения, Хан врежет ему и уйдёт восвояси или вновь выльет поток негатива, но нет. Ничего из ожидаемого не произошло. И не происходит до сих пор. И опять этот неизвестный поворот событий сбивает с толку. Ли сжимает кулаки на собственных предплечьях, кусая нижнюю губу. Ему тоже страшно, но он хотя бы пытается понять, что здесь вообще происходит. – Хан, если ты не хочешь говорить, что произошло, то ладно. Ладно, это твои проблемы, и я понимаю, но… Я, блять, сам не знаю, что мне делать, – обречённо заканчивает Ли, сам не до конца понимая, что хотел донести до собеседника, и прислоняется поясницей к раковине. Вода тем временем скрывает талию парня с выпирающими рёбрами, окутывая того приятным теплом. Джисон не отзывается, просто смотрит куда-то в бортик ванной. Он выглядит не особенно опрятно: грязные сальные волосы неудобно спадают на лоб, лицо всё ещё бледновато, но на щеках оседает розовый оттенок из-за образовавшегося пара. Зеркало позади от Ли запотело. Злость вскипает в Минхо новым потоком, но когда он норовит вновь заговорить, набрав полные лёгкие воздуха, младший наконец произносит: – Ты прав, – размеренно говорит он, – это не твоё дело. Наше знакомство не задалось, что ж, значит, так даже к лучшему, – он замолкает на какое-то время, а потом, оборачиваясь к Ли, заканчивает, смотря прямо в его глаза впервые за всё время их проживания: – Спасибо. Но больше не трогай меня. Минхо хлопает дверью, покидая их общую комнату, чтобы, например, случайно не врезать своему соседу. И он правда пытается забыть ту мелкую надежду, сверкнувшую в глазах этого хрупкого парня. Возможно, он хотел, чтобы рядом с ним кто-то остался. Но Минхо знает, что не тянет на эту роль.       Семестр начался как-то сумбурно. Четвёртый год учёбы даёт о себе знать быстрым привыканием к более строгому режиму сна и парам до семи вечера, но всё же что-то не так. Что-то изменилось. Минхо старался до самого конца игнорировать тот вечер с полуживым соседом и злостью, которую он тщетно тушил той же ночью у друга в квартире, так и не вернувшись обратно. Но не получалось. Самоконтроль в этот раз подвёл максимально не вовремя, унося его мысли каждую свободную минуту к его соседу по комнате. Вид которого стоял перед глазами хотя бы потому, что он лицезрел его каждый день рядом с собой всего в нескольких метрах от кровати. Джисону сложно было приспособиться, Ли видел это. Перед самым началом семестра тот пропустил день приёма студентов в группы, когда новый поток учащихся расформировывали по курсам. Джисон в эти дни почему-то лежал мешком на скрипучей кровати, но не то чтобы Минхо было до этого хоть какое-то дело. Потом, когда учебные дни всё же наступили, реальность и суматоха как никого сильнее сдавили младшего своими тисками, и это тоже можно было заметить невооружённым глазом. Он приходил с занятий настолько уставшим, и, казалось, выжатым, как лимон, до самой последней капли, что Минхо однажды чуть не ляпнул что-то вроде: «Тебе стоит больше отдыхать». Всё это было не его делом, он просто делил комнату с таким же студентом, как и он, и их связывала разве что общая жилплощадь. Через год Ли закончит обучение, хотя, быть может, поступит в бакалавриат, ведь изучение языков действительно нравится ему. Ещё он знал, что в конце года, если он будет достаточно работать над проектами и углубится в учёбу, то сможет попасть на бесплатную стажировку за границу. И это не может не радовать и не подталкивать к самосовершенствованию, а также заставить заниматься усерднее. Он видит в этом успешное будущее. Но всё же есть камень, который тянет его на землю. Если мысли об учёбе и дальнейших возможностях окрыляют, то реальность лишь безжалостно режет эти самые стремления. Они практически месяц не разговаривали. Март прошёл для них в напряжённом молчании, потому что Минхо всё ещё помнил чужие слова, а Джисон… А вот его причину молчания и скитаний по корпусу университета, подобно привидению, Ли никак не мог знать. Заговорить с ним означало пошатнуть свою гордость, разбить этим жестом сложившуюся картинку о нём, которую младший наверняка представил себе после многочисленных сплетен о старшекурснике Ли Минхо. Но игнорировать очередного студента-первогодку почему-то не получалось. И это лишь больше злило. Потому что сосредоточиться на учёбе, как он и мечтал, не получалось. Иностранные слова никак не складывались в предложения, чтобы возможно было перевести их хоть как-то адекватно, и Минхо со стопроцентной уверенностью мог сказать, что не было ни одного дня, когда бы он не думал о своём соседе. Поутру, как и всегда, Минхо просыпался раньше, но и Хан уже ворочался в постели, интуитивно привыкнув к скорому звону будильника. Когда он покидал ванную, уже собранный и готовый к новому дню, тот делал вид, что спит, но Ли знал, что, как только он выходит с их общей территории, младший несётся в ванную. Минхо всего однажды забыл зарядку на полу у кровати, поэтому, только ступив на ступеньку, ведущую вниз по лестнице, вернулся. И, только отворив дверь, он вновь услышал звуки рвоты. Тогда он почему-то застыл на месте и, сколько бы ни пытался сдвинуться, не мог. Простая, казалось бы, мысль мелькнула в голове: «Как часто его встречает это по утрам вместо стаканчика горячего кофе?». Передёрнув плечами и схватив зарядное устройство, Минхо максимально тихо закрыл за собой дверь, даже не заметив, что был обнаружен истощенной фигурой Джисона. И с тех пор прошло ещё полмесяца, близился конец марта, сезон дождей тоже был не за горами. Минхо всё так же украдкой посматривал за соседом. Тот больше не оставлял после себя мокрую лужу возле ванны после душа, как и грязные вещи. Не с первого раза, но он научился пользоваться стиральной машиной. На учёбе, Минхо узнавал, тоже не всё так плохо, как он думал, значит тот уже приспособился. Но это и беспокоило. Во-первых, Ли изначально совершенно точно не хотел интересоваться им. Как он уже убеждал себя, это ему ни к чему. Общения с Чанбином, другом детства и талантливым продюсером в настоящем, ему вполне хватало. Пусть они и не были теми самыми лучшими друзьями, про которых сказываются сказки. И дискуссий с преподавателями по темам и некоторым вопросам на учёбе ему тоже было не занимать. В остальном, он мог существовать самостоятельно. Якорь в виде лишних людей, чтобы держаться за них, ему не нужен был. Но что-то каждый раз тянуло его к администрации, к личному делу парня, к этим треклятым бумажкам, как будто на них могла появиться какая-то свежая информация. Во-вторых, Джисон всё ещё оставался огромной загадкой, и Ли боялся, что, если заговорит с ним, то обнаружит слишком много подводных камней, которые были отталкивающим дополнением в людях для Минхо с момента знакомства на протяжении всей его жизни. Джисон оставался загадкой, но Минхо всё же почему-то заинтересовался.       Занятия отменили с самого утра. Куратор позвонила Минхо ровно за три минуты до будильника, сообщая, что из-за практически наводнения по всему городу по причине внезапных дождей пары отменяются на несколько дней. Теоретически, до конца недели оставалось три дня, так что Минхо, поблагодарив за информацию, с неудовольствием подумал о предметах, которые пропустит. Хотя, возможно, занятия не будут числиться как прогулянные, ведь и преподаватели не смогут добраться до работы по тому морю, которое разлилось прямо на улицах Сеула. Ли рассылает своей группе информацию о занятиях, и половина из них радуются, а другая – так же сетует и интересуется о возможности сдать предмет в какое-то другое время. Ещё немного отвечая на вопросы однокурсников, Минхо дёргается из-за трели чужого будильника. Он старается вести себя тихо, укладываясь на подушку и поверх телефона смотря на начавшего копошиться парня. Проснувшийся с ним интерес к этому парню, словно к чему-то потустороннему, никак не получается игнорировать. Тот всё по-прежнему спит лишь в нижнем белье, ведь, кажется, сквозняк из окна его не беспокоит. Его рука высовывается из-под подушки, шаря по прикроватной тумбе в попытках отключить всё ещё пиликающий телефон. Как оказалось, ему кто-то звонил. – Да? Голос Джисона был хриплым после сна, глубоким и очаровывающим. Да, Ли не может отрицать то, как чужой тембр влияет на него, заставляя его кожу покрываться мурашками. – Нет, я… Да? Я не видел ещё, но наверное. Да, всё в порядке, не беспокойся, – едва шевелит он языком, свесив одну ногу с края кровати. Комната была достаточно просторной, по мнению Ли, для двоих, и его это устраивает. Но кровати располагались в непонятном ему порядке: его стояла ближе к двери, практически в метре от неё, тогда как кровать соседа – у противоположной от него стены, практически под окном, но его ноги были направлены прямо к двери в ванную комнату. Таким образом, Минхо мог разглядывать Хана, не побоявшись быть пойманным, так как тому пришлось бы скосить взгляд вниз, чтобы заметить его. Но тот, кажется, уже привык по пробуждении оставаться в комнате одному, поэтому сейчас так открыто разговаривает с кем-то по телефону, не зная о постороннем. Минхо совсем не думает, что скажет Джисону, когда тот всё же заметит его присутствие. Гораздо интереснее сейчас рассматривать его голую ногу, не скрытую одеялом вплоть до талии. Кромка нижнего белья опоясывает худое бедро, прижимаясь резинкой ниже ягодицы. Медовая кожа покрыта мелкими волосками, что придаёт ей больше эстетичности. У Ли никогда не было фетиша на чужие ноги, но кожа его соседа выглядит сверхпривлекательно, по его мнению. И пугает то, что он это признаёт. Он так погружается в свои мысли, что не замечает горящего взгляда соседа, направленного на него. Когда Минхо смотрит в ответ, тот лишь прищуривается. Ли ждёт очередной колкости или даже грубости в свой адрес, как в те несколько дней, что они общались в начале семестра, но Хан, уже окончивший разговор с кем-то по телефону, только спрашивает: – Сегодня занятия отменили? Его голос меняется. Если со звонившим он говорил практически безэмоционально и холодно, то его внезапный вопрос звучит слишком… безобидно и, даже можно сказать, достаточно приветливо. Обыденно, сказал бы Минхо, но он совершенно не знает его повседневной манеры общения. Тем не менее, теперь с его стороны было бы грубо игнорировать вопрос или ерничать совершенно на пустом месте. Поэтому Минхо откладывает телефон под подушку, и мирно произносит: – Да. До конца недели. Это уже что-то. Не сверх дружелюбно, без пресловутого «доброе утро», но и этим можно гордиться. Лёд тронулся, верно? Только вот опять внутри клокочет противоречие, и Минхо невольно хмурится. Это не остаётся незамеченным. Джисон истолковывает изменения в его лице по-своему: – Не волнуйся, постараюсь не быть придурком эти дни, – полушутя передразнивает он фразу Ли, сказанную в день их знакомства. И именно им Минхо ощущает себя весь месяц.       Внеплановые выходные проходили странно. Он несколько раз выбирался из комнаты, но лишь до общей кухни, чтобы постучать пустыми шкафчиками, и до первого этажа общежития, где изредка появлялись другие студенты. Дождь всё продолжал лить. Небо, казалось, ревело над чем-то уже почти неделю, омывая землю слезами, и всё это почти без перемен. Город затопило. Аварийные службы оповещали об оранжевой опасности. Люди старались не разводить панику, но без неё не было бы жизни. На дню минимум одним раз в обязательном порядке звонила сирена по всему общежитию, и поначалу Джисон настолько испугался, что готов был прыгнуть из окна четвёртого этажа, но вовремя получил предупреждение от Ли: «Это ошибка в системе, куратор уже предупредила», занятого очередной книгой. Он не знал, чем тот занимается, на кого учится. Но позже, приглядевшись через какое-то время к нему, по иностранным словам во всех его тетрадях и книгах было нетрудно догадаться, что это что-то связанное с языками. Так они и жили. Джисон порой слишком часто возвращался к первым дням их знакомства, особенно к тому моменту с ванной. Когда буквально незнакомый ему человек донёс его ванны и пытался узнать, что с ним происходит. Возможно, тот лишь хотел посмеяться над ним или потешить своё самолюбие и показать очередной раз своё большое «я», Джисон как-то не задумывался. Хотя кому он врал. Всё ещё всплывали к голове воспоминания того, как сосед, кажется, выглядел обеспокоенным его состоянием. Вспоминаются также ощущения чужих небольших, но тёплых ладоней на боках, а ещё острый орлиный взгляд, направленный прямо на него. Джисон клянётся, в тот вечер ему смотрели прямо в душу. Но в ней нельзя было найти что-то подходящее, что-то стоящее: внутри у него лишь пустота. Которая к тому же никому не нужна. А кому бы была? С социализацией у него как были проблемы, так и выходит сейчас, так что похвастаться даже самому себе новыми знакомствами он не мог. Хотя был же один опрятыш. Хан вдруг остановился посреди пустого коридора. Он не знал его имени. С момента их появившейся общей неприязни он так и не подгадал момент узнать соседа получше. Да и не был уверен в том, что хотя бы одному из них это было нужно. Ему точно нет. И он старается игнорировать эту ложь. Джисон ёжится из-за сквозняка и кутается в свою единственную более менее тёплую кофту на замке. Возможно, ему было немного стыдно за своё резкое поведение, которое наверняка больше напугало, чем произвело хорошее впечатление. Возможно, немного стыдно и за то, что ходил голым перед своим соседом какое-то время. Было совестно больше потому, что кому-то пришлось возиться с ним. Снова. Тётушка его сюда наверняка не за этим пристроила. Вернувшись обратно на четвёртый этаж, Джисон заглянул на кухню, которая находилась правее от комнат их крыла. Всего на этаже их было три, собственно, и три кухни находились недалеко друг от друга. Небольшая комната освещалась приглушённым светом от гарнитуры. Столешница для готовки тянулась по правую сторону от входа, вместе с кухонными шкафчиками и небольшим холодильником, в котором явно не было продуктов. Дальновидные студенты прятали некоторые снэки в своих комнатах, но даже если и были продукты посерьёзнее, то они не задерживались в холодильнике дольше положенного, так как из них старались готовить как можно скорее, хотя бы потому, что были под прицелом у других. Например таких, как Джисон. Не то чтобы у него не было сильной потребности в еде, скорее он привык к чувству голода после любого съеденного кусочка. Единственный приём пищи в день или чрезмерная нужда в еде для него было нормой. Как и голодные обмороки, но это так, побочный эффект, и с этим абсолютно точно он мог жить. Девятнадцать лет же как-то прожил. Очевидно не обнаружив на полках холодильника продуктов, в шкафчики Хан не решился заглядывать. Нет, значит, нет. Не сегодня. Ему не привыкать так-то. Поэтому, развернувшись к выходу, он вздрогнул от силуэта, сидящего за небольшим обеденным столом. Верно, Джисон даже не обратил внимания на другой угол комнаты, слишком увлечённый возможностью перекусить. Его сосед спокойно сидел за столом, смотря на него. Он кутался в обычную толстовку, но каким-то образом оставался очаровательным в такой повседневной одежде. В одной руке блестели металлические палочки с переплетенной на них лапшой, в другой тускло горел экран телефона. Как же так Джисон не заметил своеобразного зрителя. Стало ещё более неловко. Быть пойманным за чем-то таким не входило в его планы. Лучше бы он просто вернулся в душную комнату. Хан уже было направляется к выходу из кухни, натянув капюшон на голову, как его окликают: – Хан. – Да что ж ты ко мне прицепился. Что? – едко бросает Джисон и оборачивается, в ту же секунду застывая на месте. Парень с кошачьей внешностью протягивает запакованный онигири какой-то известной марки. И он улыбается. Его сосед по комнате, с которым они перебрасывались нецензурной бранью на повышенных тонах, просто приподнимает уголки губ в лёгкой улыбке. Джисону хочется закричать на него, снова облить того с головы до ног самыми ужасными и грубыми словами, которые только знает, но с крахом понимает, но не может. Его плечи, до этого постоянно напряжённые, опускаются, и его маска холодности и черноземной грубости уже даёт трещину. – Ты не сказал, как тебя зовут. А с незнакомцем посреди ночи я рядом не сяду, – отвечает он на немой вопрос и в противовес своим же словам переступает небольшими шагами к еле освещённому столику в углу комнаты, как бы намекая, что он может передумать, развернуться и уйти. На самом деле нет, они оба это почему-то знают. Лунный свет падает на лицо старшего, и он щурит свои глаза в каком-то кошачьем прищуре, который невозможно сильно идёт его образу. Джисон останавливается перед столом, пихая руки в карманы кофты, и ждёт. – Я Ли Минхо, – он отпускает палочки, вместо этого протягивая свою небольшую ладонь в намёке на рукопожатие, – знаю, что вёл себя как дерьмо, но теперь я хочу исправиться. Ну же, – продолжает потряхивать рукой в воздухе. Хан не знает, что тот задумал и из хороших ли побуждений. Но мысли, тоже хорошенько выедающие его мозг, и те вопросы, которые крутятся в голове и остаются без вопросов, в конечном итоге побеждают, и он тоже тянет свою холодную ладонь вперёд, совсем невесомо прихватывая чужие кончики пальцев в лёгком жесте. Показывает, что всё ещё боится. И Минхо понимает. Но не себя. Не свою внезапную доброту, не своё сердце, которое больно кольнуло в тот момент, когда плечи Джисона напряглись после неудачи с холодильником. Думал ли он, когда сможет поесть в следующий раз? Или был озадачен тем, как не попасться другим студентам, если всё же удастся что-то прихватить? Ли также был в недоумении, ведь не планировал протягивать свою любимую марку онигири так свободно и спокойно, будто они дружат уже миллионы лет, всегда готовые отдать друг другу последнюю крошку хлеба. Но он с уверенностью мог сказать, что не испытывал жалости к этому парню. Можно предположить, что его жизнь была не самой сладкой, это было видно. Даже Минхо, который останавливал себя от этого, как мамы обычно не разрешают есть песок – строго настрого запрещал себе ступать на эту территорию. Но в нём не было того самого стремления, пропитанного жалостью, спасти утопающего в своих страхах и мыслях Хана. Было что-то другое. Что-то более тёплое, чем тупой синдром спасателя, который даже не распространялся на младшего. – Хан Джисон, – зачем-то представляется он, в надежде хоть чем-то заполнить вдруг образовавшуюся тишину кухни, – у нас типа перемирие? Он неловко убирает руку, незаметно вытирая её о свои поношенные джинсы, и таки присаживается на противоположный от Минхо стул. Светлый деревянный стол не располагает большими размерами, поэтому их колени почти стукаются друг об друга. Джисон неловко поджимает ноги. – Перемирие. Надеюсь, что навсегда. – О, так мы лучшими друзьями заделаемся? – насмешливо кидает младший, снова выставляя иголки. Ли щурится, продолжая протягивать онигири. – Кто сказал, что лучшими? Я просто не хочу жить в духоте, знаешь, ты бываешь ханжой. – Ты меня буквально не знаешь, – тут же серьёзно проговаривает Джисон уже после того, как всё таки принимает предложенную еду. – Да. Ты прав. Извини. Они оба удивлённо вскидывают брови, только из-за разной реакции. Джисон по понятной причине – от старшего он никак не ожидал услышать что-то вроде извинения и, судя по тону, довольно искреннего. А Ли всё ещё не перестаёт недоумевать с себя, потому что что, чёрт возьми, он только что сказал? – Ничего, – в конце концов выдыхает Хан, медленно хлопая глазами. Это их первый адекватный разговор, если неловкие фразы, брошенные друг в друга, можно таковым считать. Вообще, ни у одного из них не было точного представления на сегодняшний вечер, тем более они не могли даже предположить, что окажутся здесь: сидящими в кухне и открыто изучающими друг друга. Джисон изменился за этот жалкий месяц. Минхо подмечает самые малейшие изменения в чужой внешности: волосы отросли ещё больше и стали заправляться за уши, в которых не было ни одного прокола. Кожа вернула свой медовый оттенок, но впалость щёк не ушла. Потому что, Минхо с уверенностью может сказать, парень ужасно питался. Возможно, у него были какие-то проблемы с этим, так как инцидент в начале семестра рука не поднималась назвать обычным отравлением. Теперь Ли до конца осознает, что должен был сделать больше тогда. Вызвать скорую, позвать кого-то на помощь, сообщить куратору, да что угодно. Но он только хлопнул дверью в тот вечер, сгорая от необъяснимой злости. Но сейчас, увидев несмелого юношу перед собой, Минхо готов вернуться на шаг назад, чтобы начать всё сначала. – Прости меня, – шепчет он, снова встречая ошарашенный взгляд младшего. И плотину прорывает. – На полном серьёзе. Мне жаль, что я залез в твоё личное дело. Признаюсь, я смотрю в него иногда до сих пор. Не знаю, зачем, – проглатывает твёрдый ком правды Ли, опуская взгляд, и вновь шепчет, – Это не значит, что я задедался в маньяки и преследую тебя, – нервный смешок слетает с его искусанных губ, – я просто хочу быть честен с тобой. Да, мы не друзья, нас едва ли можно назвать знакомыми, но… если ты не хочешь ни с кем… общаться, то мне будет достаточно того, что мой сосед по комнате не держит на меня зла. Тишина оседает на их плечах лёгкой дымкой. Чашка с наполовину съеденной лапшой окончательно отодвигается на другой край стола, руки сцепляются в крепкий замок, что даже костяшки пальцев белеют. Джисон практически не дышит. Это было самой большой неожиданность за последнее время. Обычно его мало что могло вывести на эмоции или какие-то стойкие ощущения, которые запомнились бы надолго, но этот разговор почему-то хотелось запомнить на всех уровнях. Ли Минхо, парень, сосед, теперь имеющий имя (хотя Джисон может точно сказать, что уже слышал его несколько раз урывками из уст других студентов), этим лунным вечером открылся с совершенно другой стороны. Не колючей и высокомерной, какой раньше был повернут к нему, а более честной и зрелой. Хан может заметить его нервозность и понять, что старший не планировал приглашать его на своеобразный ужин за этот кухонный стол, и также не думал, что скажет то, что сказал. Но Джисон не может не понять его. Ведь и сам знает, в какую ситуацию они попали. И своё поведение помнит тоже. Ли поджимает губы, собираясь подняться и скорее всего покинуть кухню, но Хан резко поднимает голову и одним взглядом просит закончить их беседу. – Я… честно, я не знаю, что сказать. Я принимаю твои извинения, – наконец тараторит Джисон, неловко почесывая родинку на щеке, – ты тоже, эм, прости. Сейчас как вспомню, сколько ужасных слов тогда наговорил… Он замолкает и, подобно Ли, опускает взгляд, упираясь им в гладкую поверхность стола. Они оба сидят ещё какое-то время без слов, обдумывая слова друг друга и невольно припоминая, с чего началось их знакомство. Джисон не мог сказать, что хотел бы завести друзей. Их у него не было все девятнадцать лет и жил он без них абсолютно нормально, не тоскуя по чему-то такому. Но почему же сейчас в воздухе вдруг витает какой-то запах безопасности и спокойствия, в который хочется закутаться, как в самое любимое одеяло? Лунный свет ли творит чудеса или атмосфера дождливого вечера располагает определённым настроением, но Джисон почему-то глубоко выдыхает и перестаёт теребить в руках несчастный онигири. Раз уж они решили устроить своеобразный вечер откровений или чего-то подобного, он готов немного приоткрыть дверцу в свою душу. Поэтому следующие слова спокойно сходят с его губ, пока Минхо вновь возвращается к лапше. – Не уверен, что тебе это нужно, но я просто… – вновь тараторит он, опуская взгляд, и чувствует на себе этот взгляд – внимательный, но не тяжёлый. – Перед семестром я… Скажем так, моя болезнь обострилась, поэтому я выглядел как… – Как живой мертвец. – Да, как живой мертвец, – шёпотом повторяет Хан, не до конца осознавая, зачем делится чем-то таким личным с его соседом по комнате, – поэтому хочу также извиниться за то первое впечатление обо мне, которое ты получил. – Не уверен, – повторяет Ли его слова с похожей интонацией, сглатывая, – что могу спрашивать об этом. Надеюсь, я имею право знать, но что… что с тобой происходит. Резкая вспышка молнии освещает помещение, заставляя глаза обоих сверкать, что навевает немного жуткую атмосферу. Они одновременно вздрагивают, оборачиваясь на небольшое окно справа от стола. Джисон вглядывается в темноту ночи, не спешит отвечать на вопрос. Он понимает, это простое любопытство. Люди сами по себе такие, что любая мелко интересующая их вещь может сделать их слишком любопытными. И он знает, что Ли заслуживает знать часть правды о нём, но не понимает, зачем она ему. Он поворачивает голову обратно, встречаясь взглядом с Минхо. Они смотрят глаза в глаза, не отрываясь, с минуту, а после Хан наконец не выдерживает: – Булимия. Типа того. Не уверен, потому что обхожу больницы уже какое-то время. Минхо хмурится, отодвигает уже пустую чашку с остатками соуса на стенках. Пытается сопоставить информацию из головы, ту, которую помнит об этом расстройстве, и состояние Джисона. Мыслительные процессы сами по себе запускаются в нём и он не может это остановить. Вопросов становится только больше. И когда он уже было открывает рот, чтобы наверняка задать волнующие его мозг вопросы, Джисон категорично прерывает: – Нет. Мы не будем это обсуждать. С этим помощь мне не нужна. Без обид. Копаться во мне тоже не надо, как и в своей голове. Предлагаю просто… – он задумывается, почесывая кончик носа, – быть соседями. Чуть более доброжелательными, чем раньше? – концовка выходит вопросительнее, чем он предполагал. Его слова заставляют старшего поджать губы. Конечно, с людьми он всегда соблюдал определённую дистанцию: для одних достаточно было просто его приветствия – уровень знакомых, кому-то он одалживал свои конспекты и иногда отмазывал ребят со своего потока у преподавателей – это уже чуть больше общения, сводящий взаимоотношения к товариществу. Он не знал, как должны вести себя соседи по комнате. По сути, это люди, просто живущие в одном общем пространстве, и вполне нормально, если у каждого из них оно будет личным. Им совершенно не обязательно становиться чем-то большим, чтобы существовать на одной жилплощади. Это Минхо понимает. Но если раньше он сам был инициатором поддерживания этих самых дистанций разных уровней, то сейчас границы хотелось стереть. Взять ластик из его пенала и стереть всю ту неловкость и молчание прошедшего месяца, чтобы подобраться к Джисону поближе. Над этим Ли думает уже какое-то время. И это не было нормальным. Захотеть вот так просто узнать какого-то человека, залезть под кожу. Но чем больше он думал, тем больше понимал. Хан был другим. Не из-за внешности, не из-за своего поведения, манеры общения, отношения к чему-то. Он просто чувствовался чем-то, что давно не хватало Минхо. Он был сумасшедшим, если считал, что обычный незнакомый парень, который в первый их разговор был готов, Ли уверен, придушить его, мог так быстро заинтересовать собой. Потому что Минхо уже на вторую неделю своих дум отпустил всю ситуацию, позволяя мыслям улетучиваться к соседу, а взгляду дольше положенного наблюдать за ним по вечерам. И подмечать малейшие детали. Хан Джисон был хрупким. Его постоянный хмурый взгляд был лишь напускной маской, не очень тщательно продуманной. Он прятался. Минхо это видел. От себя или от него, это было другим вопросом. Джисон часто был в напряжении, лишь ночью его плечи расслаблялись на неудобном матрасе, предоставленном общежитием. Потому что своего он не прихватил; вещей у парня тоже было не много. И Минхо, наверное, всё же был маньяком. Потому что наблюдать за соседом в какой-то момент вошло в привычку. Добавляясь к ещё одной очень вредной – по утрам подходить к окну, делая вид, что оценивает погоду снаружи, но на самом деле – наблюдая за спящим Джисоном. И осознавая, что тот действительно прекрасен. Это только снаружи Хан колючий. И хмурый. Во сне он отдаёт своё сердце певучим ангелам, сам становясь одним из них. Минхо хотел бы стать ближе этому парню. Возможно, подружиться? Михно, который не дружит ни с кем. И не знает, что такое тепло другого человека, вдруг захотел коснуться своего соседа, чтобы почувствовать это. Сумасшествие какое-то. – Я согласен, Хан Джисон, – и протягивает руку вновь, теперь надёжнее окутывая чужую ладонь своей. Он делится своим теплом и ворует его в ответ, в надежде сохранить это ощущение на долгое время. Пухлощёкому парню об этом знать совсем не обязательно.       На улице благоухал май. Зелень с каждым днём, ведомая зовом яркого солнца, раскрывалась на каждом дереве и кусту. Небо прояснилось; сезон дождей на какое-то время утих, позволяя людям насладиться теплом. Минхо вдыхал весенний воздух полной грудью. Учёба шла своим ходом. Теперь он смог в полной мере выстроить свой график так, чтобы времени хватало на всё. Даже на пятнадцатиминутную прогулку до ближайшей кофейни за двумя стаканчиками американо. Второй он каждый раз оставлял на тумбочке своего соседа. Вопреки своим завуалированным словам о соблюдении дистанции соседей, они со временем становились ближе. Уже через какую-то неделю Минхо записал в свою телефонную книжку номер младшего, а ещё через какое-то время несмело отправлял ему короткие сообщения с информацией, которую доносила ему их куратор. Хоть Хан и не принадлежал к его потоку, практически весь университет подчинялся одному куратору, что позволяло Джисону узнавать о чём-то раньше некоторых студентов. И их общение составляло одни плюсы для них обоих. Джисон стал более расслабленным рядом с Минхо, видимо постепенно привыкая и к своему по уши занятому учёбой соседу, помимо самого обучения. Теперь он просыпался вровень с Ли, изредка побеждая неловкость и шепча хриплое: «Доброе утро». И у старшего ужасно получалось скрывать розовые кончики ушей после обычного приветствия со стороны Хана. Потому что каждые их несмелые фразы, сказанные друг другу, были для них обоих всё ещё чем-то новым. Грубость и взаимную холодность они сменили на вежливое «как дела?» по вечерам пятниц, устанавливая этот день каждую неделю небольшими посиделками, как некую традицию. На следующей неделе, после ночного разговора, который был подслушан лишь Луной, они оба практически в одно время оказались на общей кухне. Джисон с бутылкой воды в руках, а Ли – неизменно с онигири или едой, которую готовил там же, на маленькой кухне, за какое-то время до прихода младшего. Большую часть времени, которое они проводили вместе, их окутывала несмелая дымка комфорта. Они постепенно привыкли к присутствию друг друга. Но у этого всего была и оборотная сторона. Которую Ли называл «инцидентами». Он не знал, что влияло на состояние его соседа. Плохой день? Или недели, которые складывались во второй месяц семестра, оказывающие давление на него? Потому объяснить появление… всех этих инцидентов Ли больше никак не мог. Некоторые обладали хорошей стрессоустойчивостью. Такие, как Минхо, например. Перемены в жизни и смена обстановки или деятельности таких людей совершенно не выбивала из колеи, и они вполне могли приспосабливаться к любым условиям. Это имело свои положительные стороны. Но Джисон точно не обладал этим качеством. Любой внешний фактор, цепляющийся к нему, как надоедливая муха, сказывался на его настроении. Вернее, чаще всего оно у него было ниже уровня «устал, но можно существовать». Учебные дни полоскали Хана, как бельё в стиральной машинке на режиме «отжим». И это имело последствия. Минхо старался приглядывать за ним ненавязчиво и не слишком очевидно. Он даже убедил себя, что это обычное проявление заботы о своём младшем, пытаясь оградить того от любых вещей, которые могли бы навредить ему. Не больше. Рассудок, твердящий о совершенно другом, он игнорировал так же искусно, как Джисон вешал лапшу ему на уши своим ежедневным «я в порядке». Но ситуация была явно далека от этого. Однажды, после изнурённого дня, вновь вернувшись в их небольшой уголок, Минхо с порога понял, что Хан в ванной. Точнее, только открыв дверь, он услышал очевидные звуки выворачивания внутренностей в унитаз от своего соседа. Боль кольнула где-то в районе сердца, и Ли впился короткими ногтями в свободную ладонь, не держащую сумку. – Джисон? – он несмело постучался в плотно закрытую дверь, чувствуя дежавю. Холод пробежался по позвоночнику, захватывая в плотные тиски заднюю часть шеи, на которой волосы встали дыбом. Он предупреждал, что могло произойти и такое. И просил старшего «просто не вмешиваться в это дерьмо». Но Минхо не мог. Потому что статус младшего с обычного «сосед» сменился на того, кого хотелось защитить. Кому хотелось подставить плечо и сказать это банальное, но искреннее «я рядом». – Хан? Ты там… в порядке? – он на секунду замялся, не уверенный в выборе слов. Был ли Джисон действительно в порядке хоть когда-нибудь? И потом всё как по заезженной пластинке: звук смываемого бачка, а ещё льющейся воды и он, стоящий у приоткрытой двери без верха, со стекающими с лица каплями. – Ты… – В туалете просто был, ты меня преследуешь? Эти слова, пропитанные напускной лёгкостью и ложью, заставляли левый глаз Ли в беспокойстве дёргаться. И вновь проглатывать слова «не лги мне», заталкивая их обратно в глотку. «Не вмешивайся в это дерьмо», – били набатом слова младшего в голове. И он отступал, хоть и не было для этого особых причин. Джисон фальшиво улыбался, растягивая губы в очаровательное сердце, но Минхо лишь из раза в раз разбивался из-за этого жеста, так и кричащего о помощи.       Тихий шёпот переговаривающихся между собой одногруппников совсем немного мешал записывающему подробный конспект Ли. Голоса перекрывали речь преподавателя. По аудитории раздавалось мерное шуршание переворачиваемых листов тетрадей и скрежет ручек. Минхо, совсем немного не выспавшийся после очередного ночного перевода статьи какого-то заграничного журнала, клевал носом на последней паре. Преподаватель, по виду не меньше уставший, чем студенты, вещал что-то не самое интересное, тем не менее временами Ли старался складывать его тихие слова в читабельные предложения. Он, как никак, был лучшим на потоке, стоило соответствовать образу. Вибрация в левом кармане брюк отвлекла от очередного зевка. Стоило лечь сегодня пораньше. Как можно незаметнее достав телефон, Ли спешно разблокировал экран. Уведомления из мессенджера были включены только на одном контакте. И, стоило кинуть взгляд на сообщения отправителя, сердце тяжело ухнуло куда-то в пятки. хан: минхл, мне плохо минхо пожалцйста ты можншь прицти муж туалет на втором Больше Минхо не ждёт ни секунды, спешно вскакивая с места. Одним махом он сгребает немногочисленные принадлежности в сумку, не обращая внимания на взгляды нескольких десятков сверстников. Спускаясь по ступеням, Ли вновь кидает взгляд на телефон, проверяя, нет ли новых сообщений, и слышит от преподавателя растерянное: – Мистер Ли, вам стало плохо? Ответом ему служит лишь удаляющаяся спина студента и хлопнувшая за его спиной дверь. Он буквально несётся на второй этаж, преодолевая сразу несколько ступеней. Плевать на то, что он сорвал пару, на преподавателя, перед которым после придётся извиняться и объясняться, заново набирая у того авторитет. Плевать и на то, что дыхания уже не хватает, ноги гудят, ведь ему ещё не приходилось так быстро бегать на одном лишь недосыпе и адреналине. Чёртов Хан Джисон, с которым Ли многое переживает впервые. Он буквально врывается в мужской туалет, освещённый яркими лампами. Ряд зеркал отражает взволнованного юношу, который сбрасывает сумку на подоконник вместе с телефоном. – Джисон, где ты? – Здесь. Его голос звучит истощённым. Хриплым, таким, будто он сорвал его из-за долгих криков или рыданий. Но Минхо знает, что таким его голос может быть ещё и после того, как просидит возле унитаза несколько часов. Слышится звук рвоты. Ли приближается к самой дальней кабинке, сжимая трясущиеся руки в кулаки. – Джисон, чем ты откашливаешься? Тишина выводит из себя. – Мать твою. Чем. Ты. Откашливаешься, – глухой стук кулаком о металлическую кабинку неприятной болью отдаётся в виски, но это сейчас совершенно неважно. Джисон хмыкает. Насмешливо, так, словно Минхо не на помощь к нему прибежал, преодолевая свои принципы и десятки порожек, несясь к нему на скорости света, а снова вылил на него очередное ругательство. Как будто Минхо вообще хоть к кому-то так быстро добирался. – Кровью. Она же и стучит в его ушах, на секунду заглушая все звуки внешнего мира. Ему кажется, будто на эту самую секунду он просто отключается, замирает и не может двинуться с места. А потом в груди поднимается что-то и побуждает отмереть. – Хан, открой эту чёртову дверь, – неконтролируемо шипит он, дергая за ручку. По обыкновению: смыв бачка, щелчок замка, открытая дверца и Джисон. Но в этот раз сюжет отличается, канон нарушается, всё из-за его вида. В этот раз он не надевает маску «жизнь прекрасна, я в порядке», не растягивает губы в уставшую улыбку. Сейчас Джисон перед ним самый что ни на есть настоящий, без напускного образа. Он держится дрожащими руками за край кабинки, его лицо бледно, а фигура истощена. И кажется таким маленьким, что у Минхо в который раз сжимается сердце, и колет, колет, колет. – Джисон, – выдыхает Ли, притягивая истощённое тело ближе к себе, вплотную, кожа к коже. Он обхватывает чужие плечи, прижимая к себе, и сам безжалостно дрожит. Всё ещё на адреналине, бьющем в крови, он загнанно дышит и боится не меньше Джисона. Его обнимают в ответ. Жест, который раньше был не разблокирован в их взаимоотношениях, теперь является спасательным кругом для них обоих в бесконечном океане страха. Хан начинает сильнее дрожать, Ли чувствует на своей шее что-то мокрое – младший плачет. Он не позволяет им и дальше падать в эту пучину, из которой они уже не могут выбраться, поэтому отстраняет от себя Хана, судорожно стирая с его бледных щёк горячие слёзы. – Давай, Хани, надо умыться, – шепчет он, приближаясь вместе с вцепившимся в подол его свитера младшим к одной из раковин, включая воду. Ли расцепляет чужие руки, плотно сжатые на ткани его вещи, и слегка наклоняет Хана ближе к раковине. Он подносит немного холодной воды в своих ладонях, сложенных лодочкой, к чужому лицу, и стирает на чужом подбородке разводы слюны, смешанной с кровью. Пытаясь отмыть самые явные подтёки, Минхо не замечает, как собственные слёзы катятся по щекам. Он запутался. Его колотит от страха за человека, который ещё два месяца назад был для него никем, лишь обычным соседом. Но который, будто в один миг, стал для него чем-то большим. Его очаровывали мягкие черты лица Джисона, пухлость, но в то же время бледность его щёк, его глаза, улыбка, родинка в уголке губ. Всего так бесконечно много, и на всё это был лишь один Ли Минхо, которого переполнял этот новый, неизведанный им поток чувств. Его душил страх. За себя, за такое быстрое развитие событий, за то скоротечное время, раньше наполненное только рутиной, но теперь ещё и Ханом. Страх за Джисона. За будущее. За их будущее. – Язык… Оне… Онемел, – в тишине помещения голос младшего отрезвляет. – Я знаю, эй… Я… Сейчас-сейчас, – поспешно тараторит Минхо, набирая воду в ладони и умывая чужие щеки, подбородок, лоб. Набирает и умывает. Набирает и умывает. Всё будет нормально. Да, им нужно умыться. Минхо должен успокоиться. Его мельтешения к лучшему исходу не приведут. – Минхо, – хрипит Хан, – прекрати… Холодная. – Что? – Вода холодная. Страх такой же. Холодный. Джисон самостоятельно выключает кран, опираясь руками о раковину. Не смотрит в зеркало. Минхо стоит позади него, смотря в своё отражение: красные пятна на щеках из-за внезапного стресса, глаза опухли. Высыхающие слёзы неприятно стягивают кожу. И он больше не может держаться так, будто тоже в порядке. – Что ты наделал? – беспомощно шепчет Ли, – Почему это происходит с тобой? Почему ты делаешь себе больно каждый чёртов день? Ему не отвечают. Джисон просто молчит, восстанавливая дыхание. А после всё же поднимает голову, смотря в зеркало, но не на себя – на Минхо. И видит в его глазах плещущееся разочарование. И целое море боли, перемешанное с безнадёжностью. – Минхо… – Нет, Хан, объясни мне только одно, – сипит Ли, игнорируя катившиеся по скулам слёзы. – Почему из раза в раз ты делаешь это? Почему? Почему я? Мне тоже страшно… – неконтролируемый прерывистый всхлип слетает с его губ, но он лишь сжимает те плотнее. – Почему ты не хочешь принять помощь? Хан не находит ответ. В этом прохладном помещении с ярким, раздражающим сухие глаза светом, он не может найти подходящие слова. Он никогда не был в центре чьего-то внимания. Ему никто никогда действительно не хотел помочь, сколько бы он ни кричал о боли и ни просил об этой помощи, о которой говорит старший. Джисон отвык от того, что кто-то может смотреть на него и видеть человека, а не потенциального мертвеца, мучающего себя. Минхо был настоящим даже в тот момент, когда в первый день вывалил на него все те грубые слова. Потому что жалости в его зрачках он не видел ни разу. Ни капли. Сначала это было недоумение: что за странный парень на протяжении нескольких дней просто так лежит на кровати, практически не шевелясь? Потом – неприкрытое недоумение, любопытство, сменившиеся на злость и неприязнь. Но Джисон видел, как быстро менялись эмоции внутри Ли Минхо. Видел, как искреннее недоумение проскользнуло на чужом лице, когда он протянул то несчастное онигири. Как с каждой их теплеющей фразой в нём селилась беспомощность. Потому что Хан отталкивал его, просил не лезть в его проблемы, делал вид, что он здоров и полон сил, что бледность лица из-за недосыпа, а в туалет он часто ходит по причине нестабильного стула. Всё это время он прятался за маской, тогда как Минхо уже давно отбросил свою, оголяя свои страхи. И Джисон читал его, как открытую книгу. Старший не догадывался, но на его лице отражались все его переживания и мысли, Хану оставалось лишь самозабвенно их считывать. Он боялся. Боялся, что поздно будет сделать тот последний шаг на пути к избавлению от маски, за которой привык прятаться. За которой поначалу было безопасно, спокойно и минимально болезненно. Но Ли Минхо всё изменил. Что-то воскресил внутри него, что-то бьющееся и горячее, но колющее и болючее. Джисон боится, что не успеет довериться Ли, прежде чем тот уйдёт, как делали до этого все. – Мне жаль, Минхо, – выдавливает он из себя. Тот горько ухмыляется, растирая кожу на лице до краснеющих пятен, желая избавиться от следов его слабости. – О чём именно ты жалеешь? Что мы находимся сейчас здесь, м? Что не можешь позволить мне быть рядом тогда, когда твой желудок выворачивается? – нападает Ли, повышая голос, – или жалеешь о том, что согласился на перемирие? А знаешь, что? Нет, конечно, ты не знаешь. Тебе же всё равно, Хан Джисон, – безэмоционально бормочет он, смотря прямо в глаза застывшего на месте младшего. – Ты такой эгоист. Слышишь? Эгоист. Я… На протяжении всего этого времени я пытался понять себя, потому что сердце, вот эта чёртова стучащая херня, – он бьёт себя по груди. – Нет, не жалеет тебя. Она любит. Тебя, Хан Джисона, эгоиста, который ничего вокруг себя не замечает. Ничерта. Тебе ничего из этого не нужно, так? Скажи мне. Вновь тишина. Оглушающая и красноречивая. Парень перед ним напуган. Он трясётся и поверхностно дышит, не в силах вымолвить ни слова. – Понятно, – в конце концов выдыхает Ли, – окей. Значит, разговор окончен. Возвращайся в комнату в целости и сохранности, сосед. Только хлопок двери приводит разбитого юношу в себя. Он скатывается по стене на пол, обнимая себя руками. Свет коротко мигает первый раз с начала их разговора.       Когда Ли открывает дверь в комнату, на улице уже стемнело. Едва успев до закрытия общежития, он нёсся по направлению к кампусу, сломя голову прорезая ветер распахнутой ветровкой. Злости больше не было внутри. Только смирение. У него не было права вот так заполнять чью-то жизнь собой, не оставляя места для кислорода. Вспоминая собственные требовательные «что происходит?», Ли корит себя за себя же самого в прошлом. Он не имеет права нарушать чужое личное пространство. Люди им дорожат, а Минхо игнорирует. Но так ведь не со всеми. Не с товарищами с потока, не с Чанбином, который является другом ещё с детства. Ни к кому он ещё не обращался так, как к Джисону, с настойчивостью. По прошествии двух месяцев он так до конца и не понял. Дверь в комнату кажется порталом в потусторонний мир, в который не хочется попадать. Тем не менее, Ли смело дёргает ручку. Его встречает мрак и лёгкий весенний сквозняк из-за приоткрытого окна. Шторы задёрнуты. Его вновь пронзает дежавю, потому что в воздухе парит беспокойство. Со стороны ванной комнаты слышится всплеск воды. Судя по звуку, Хан принимает ванну. Руки почему-то начинают трястись. Минхо сбрасывает верхнюю одежду и сумку, и на секунду останавливается перед дверью, прислоняясь к той лбом. Выдыхает. Он не знает, чем всё закончится. Чем закончится эта ночь. Наступит ли завтрашний день? Закончит ли он университет. Полетит ли за границу. Или выбросит сейчас все мечты и стремления с окна четвёртого этажа. Было бы забавно. Наконец, ручка с тихим щелчком опускается вниз, дверь поддаётся. Прямо напротив Ли, в нескольких метрах, ванна. Такая раздражающе белая и наверняка холодная. Вода льётся в неё прямо из душа, штора не задёрнута. В мягком свете ванной комнаты Джисон кажется неземным. Будто ангел. Юноша склоняет голову вбок, молча приветствуя Минхо. На его щеках можно заметить высохшие дорожки слёз. И родинку. Даже с того места, где стоит старший, она выделяется так чётко, несмотря на розовую пудру на чужих щеках. Та будто старательно оттеняет её, но всё так же привлекает внимание Минхо. На юноше нет одежды, голые худые плечи опущены. Руки обнимают медовые колени; вода достаёт практически до верхних рёбер. Они удерживают зрительный контакт. В карих глазах маленького человека плещется усталость и лёгкая заинтересованность. Джисон прищуривается, точно кот, копируя привычку старшего, и слегка улыбается – очаровательно приподнимает уголок красных губ. Этот парень перевернул всё вверх дном внутри Ли за какие-то пару месяцев. – Знаешь, Минхо, – вдруг хрипло шепчет ангел, – меня не нужно спасать, понимаешь? Мне не нужен рыцарь на белом коне. Мне не нужен психолог. Просто… Будь рядом. Джисон так же неожиданно обрывает себя, вытягивая ноги вдоль ванны. Её размеры не позволяют уместиться в ней удобно, но ему каким-то образом удаётся это сделать, вновь совершенно не скрывая своего голого тела. Морские волны переливаются на его коже, подсвечиваемые тёплым светом лампы. Минхо сглатывает, продолжая смотреть на него. Какой-то порыв побуждает его сдвинуться с места, присаживаясь перед белоснежной ванной. Вода продолжает набираться. Пар оседает в помещении, зеркало покрывается мутью. Медовая кожа горит. Он чувствует в своих волосах чужие пальцы, вплетающиеся будто бы к самому мозгу. Ли откидывает голову назад, ведомый прикосновением, и снова встречается взглядом с медовой ловушкой. Глаза Хана меняются на более тёплый оттенок, превращаясь в карамель. – Ты ломаешь меня, – шепчет Минхо. Уголок желанных губ нервно дёргается. Юноша продолжает перебирать между пальцев его пряди, оставляя на них горячие капли воды. – А ты собираешь меня из осколков, – его голос заглушается льющейся водой. Хан убирает руку, вместо этого полностью погружаясь в воду. Сантиметр за сантиметром, и лохматая макушка пропадает за её кромкой. С поджатых в коленях ног скатываются капли воды, прямо по бёдрам, и скрываются в своеобразном море. Открывая глаза, Хан видит перед собой лишь морские блики, как будто действительно находится на дне моря, а рассеянный свет от лампы – солнечный диск. Минхо молчит, продолжая стоять перед ангелом на коленях.