Путем зерна

Громкий стук дождя по стеклу прерывается чуть более глухим стуком в дверь. Клик поднимает голову от развернутой фотопленки в руках, но не отвечает; он помнит, что все, за исключением лишь одного человека, пренебрегают постоянными просьбами не врываться без предупреждения, и потому даже не переспрашивает и не возражает чужому визиту. Но, тем не менее, готовится; пальцы нервно подрагивают в трепете. Догадки подтверждаются. Зима осторожно приоткрывает дверь и заглядывает в комнату, словно боясь сбить кого-то или разбудить скрипом. Первое, что бросается в глаза — отсутствие с ним верного компаньона-воробья; неужто причина визита настолько сугубо личная? Встречаясь взглядом с Кликом, Зима опускает глаза и заходит, так же плавно закрывая за собой. Не в его привычках беспокоить людей за зря, и не в его привычках напрягать себя самого нуждой коммуникации с кем-то кроме животных. Но не в случае с Кликом. Технически, с ним это даже не было таким уж большим выходом из зоны комфорта Зимы — Клик был не похож ни на одного из знакомых ему людей не только тем, что не являлся человеком вовсе. Находить общий язык, заключавшийся больше в молчании, с ним было на удивление просто, а послевкусие чувств после каждой из встреч с ним не изматывало, напротив — приятно нагружало мозг пищей для размышления и оставляло в странном воодушевлении. Клик необычный, и это стало понятно Зиме еще с первого взгляда на него. Клик невероятный, и это стало понятно Зиме еще после первой строчки, написанной о нем. Зима не ждет приглашения. Он проходит в комнату, старательно приковывая взгляд к окну, и присаживается на кровати рядом с Кликом, который отодвигается чуть ближе к изголовью и неуверенно переводит взгляд с пленки в руках на мужчину. Оба в равной степени ждут, что второй вот-вот скажет что-то, и в то же время не желают говорить ничего; пояснения к поступкам, как правило, никогда не требуются, но в конкретную секунду Клик будто бы и не отказался бы от них. Насупившись, Зима еще какое-то время нервно мнет исписанный лист, а после протягивает его Клику, что, не до конца понимая происходящее, наконец откладывает фотопленку на колени и все же забирает лист. Он быстро пробегает глазами по рукописи, от и до написанной на русском; почерк красивый, аккуратный, ни единого исправления или кляксы, однако текст, очевидно, написан в спешке. Как бы то ни было, Клик, ввиду незнания языка, не может это прочитать, однако когда спустя всего пару секунд тянет бумагу назад Зиме, тот мотает головой и пытается показать что-то указательным пальцем. — Сзади транскрипция и... перевод, — наконец-то объясняется он, поежившись, — Но он звучит... хуже. Читай. Зима звучит действительно огорченным этим фактом. Не то, чтобы по его голосу большую часть времени было понятно, что он чувствует, но Клик почти уверен в том, что это так — чем больше они говорят, тем легче становится трактовать его тон. Или это экспрессии Зимы сами становятся ярче?.. Клик следует совету и переворачивает лист. Здесь почерк уже хуже; еще более неуверенный, резкий, но даже так Клик не может жаловаться — главное, что читабельный. Он не решается задавать еще какие-либо вопросы, оставляя их на потом, когда тех должно стать еще больше. Как только он начинает читать, Зима отворачивает голову и с крайне заинтересованным видом разглядывает комнату. Его руки спрятаны под шубу, а сам он почти прячет голову в шарф; в комнате отнюдь не холодно, но нужда закрыться и спрятаться не дает ему вылезти из-под теплых одежд даже сейчас. С каждой строчкой меняется и выражение лица Клика — от практически безразличного до искренне ошеломленного и словно пристыженного. Поэма не самая длинная, всего четыре абзаца по пять-шесть строк в каждом, но Клику и этого достаточно, чтобы почувствовать целый взрыв под эфемерной клеткой ребер. Если бы только призраки умели краснеть, Клик, без сомнения, залился бы краской еще на первых строках, но его выразительности и возможностей хватает только на несдержанную улыбку и приподнятые брови. Прикрытая метафорами и наполненная множеством непрямых указаний то на самого Клика, то на любые связанные с ним вещи, поэма была о.. нем самом? В этом хотелось усомниться, не придавая себе такой большой значимости, но намеки были слишком очевидны даже несмотря на то, что Зима ни разу не упомянул имен. Но упомянул, кажется, все, что Клик в себе даже не замечал; все, что могло быть синонимом к его собственному имени; все, что было так дорого самому Зиме, а оттого преумножало свою значимость в разы. Наклоняясь ниже, Клик глазами пытается поймать глаза Зимы, что нерешительно поднимает взгляд на него в ответ, кажется, ожидая комментариев. Один только вид Клика говорит о многом — открытые эмоции в его лице вещь до того редкая, что Зима, ценящий каждое их проявление, уже может понять многое, но даже так, он все еще жаждет слышать. — Почему ты написал это? — пожалуй, одна из самых интересующих Клика вещей. Он мог ожидать чего угодно, никак не посвященных себе поэм; вряд ли кому-то еще пришло бы в голову писать о чем-то настолько невзрачном, и вряд ли у кого-либо еще получилось сделать это настолько нежно. Но Зима всегда замечал то, что не замечают другие. Будь то греющие душу мелочи природы, такие же живые и таящие в себе множество тайн животные... Клик. — Я чувствую, что так... правильно. Ты... вдохновляешь меня. И твои фотографии тоже... Я считаю все это очень красивым. Хочу, чтобы ты тоже увидел это с... моей точки зрения... и то, насколько... это для меня важно, — Зима говорит сквозь стеснение, однако искренне пытается быть честным с Кликом. Разговоры, в отличие от письма, все еще даются ему с трудом, но Клик не торопит; внимает, по-птичьи склонив голову, и с каждым словом Зимы все больше чувствует, как тает. Положив руку на горячую щеку Зимы, Клик, нервно покусывая губу, заставляет его повернуть голову на себя. Касание призрака прохладное, почти неосязаемое, но чем больше Зима об этом думает, тем больше начинает на себе ощущать; еще немного и вот-вот станет настоящим. — Можно я оставлю это себе? Пожалуйста? — просить о подобном страшно, зная любовь Зимы к уничтожению собственных работ, даже если те написаны на материале чуть более подходящем, чем снег. Мыслей в голове Зимы слишком много, и оттого думает он над ними даже дольше, чем обычно. И, все же, в конечном итоге кивает, ответно мягко улыбаясь Клику. — Оставь, хорошо... Только... сожги, если соберешься выбросить потом, — Зима ведет плечом, пытаясь выглядеть безразлично на этот счет; в любом другом случае ему правда было бы все равно, но когда дело касается подарков, что были такой особенно чувственной для него вещью, не хотелось бы видеть свои же рукописи, написанные специально для кого-то, скомканными где-то. Сказанное Зимой вызывает у Клика только легкий смешок; неужели он правда думает, что у Клика поднимется рука сжечь что-то настолько прекрасное? До смешного неправдоподобно. Он будет хранить это так, как не хранит ни один из своих лучших снимков. В месте, где никто не увидит и не узнает; даже запрятаннее, чем в сердце. Клик наклоняется еще ближе и замечает, как Зима, осознанно или нет, сам двигается чуть ближе. Призрачные губы мягко касаются щеки Зимы, даря ему ласковый поцелуй, и по всему телу, укутанному множеством слоев меха и ткани, вместе с легкой дрожью идут мурашки. Мышцы лица болят от того, насколько улыбка непривычно широка; сердце болит от того, насколько действия Клика непривычно трогательны. — Не соберусь.