Дурман

      У тебя забавы

Утром всё забыл

Музыка сорвалась

Ты меня убил.

             У властного солнца свои причудливые игры — оно убивает. Немощные глаза умирают под воздействием пожирающего света, пока мелочная вампирская душа гневится и старается вырваться из сырой тюрьмы. Но солнцу всё равно — ему весело. Ему тоже было весело, но когда солнце спит.       Ночь скроет мизантропическую безнаказанность, уродские подпалины и грубые нравы, превращая золушкины тряпки в такие же тряпки, но выделяющиеся своей пёстрой яркостью. Здесь воздух душит теплом и без солнца — сама суть пребывания на этом тонущем судне не иначе ни назовешь, как безудержное, дикое веселье. Огни — мнимая, но остаточная власть светила — слиплись в один тошнотворный ком, подкравшийся к кадыку, и в глотку льётся новая стопка янтарного рома, известного, дорогого до самых тугих кошельков. В сути своей это попросту мусор от сахарного тростника, забродивший и оттого дурманящий. Ни одна капля не пропадёт даром, чтобы не подсластить то, что нельзя было удовлетворить полностью, и всем было всё равно, что сладость сахарной патоки на самом деле пропитанна горечью спирта.       Даром в голове он это тоже не держал. Глаза бестолково потерялись на дне плавленного чуть выпуклого стекла, лишь по краям которого светилось янтарным золотом его веселье. Плясали в нечетком, таком же плывущем отражении неестественный свет, отливающий самыми различными цветами, и чужие лица, что смеялись, но их широкие улыбки также размывал один стакан до настоящего уродства. Причудливая игра — смотреть на всех через призму выпитого пойла и опустошенной стопки, что искривляли реальность до неузнаваемости сразу же после вспышек конфетти. Странное удовольствие приносили эти смешно и одновременно страшно обезображенные лица, их кривые тела и голоса, что слышались из под водяной толщи. Но удовольствие было слабым и снисходительным, ведь Диего не был удовлетворён принесенным ромом.       Он вообще не был чем-либо удовлетворён.       — Сеньор, — молодой голос почти не трогает его, будто не расслышал, а если и да — сослал на назойливое наваждение. Стопка цветастых игорных фишек от неосторожности осыпалась со стрекочущим грохотом, который бритвой скользнул под коркой черепа, режуще и кровопролитно. Интересно, а он умрёт от неосторожности и заражения крови? — Сеньор, — а ведь действительно, чего стоит один раз порезаться? Чего стоит один раз вообще оступиться и войти не в ту дверь, чтобы небеса рухнули на землю, а ты — на острые скалы? Ведь каждый имеет право ошибаться и постоянно путать двери и людей, врагов и друзей, не отличать лестных предателей от слишком прямолинейных верных слуг, и неужели не имеет права на помилование? Хоть одну небольшую поправку в сценарии, когда ты просишь дилера поменять карты. Неужели у Фортуны действительно есть определённые любимчики, которых она награждает отродясь поцелуем в темя, а над рождёнными под слепыми звёздами лишь смеётся? В чем же тогда смысл меняющихся карт и переигровки сценария, если всё и так расписано на тысячелетия вперёд, а ты в этом спектакле — лишь невзрачный след с полученной сроду опечаткой? — Сеньор, Вам принести ещё рома?       Диего смотреть тяжело, и смотрит он тоже тяжело. Юноша нелепо хлопает тёмными коровьими ресницами, прижимая худыми руками к груди стальной поднос, и настолько растерян, что вмиг онемел. Недоедает явно, пускай и удостоен определенной чести носить любые изыски на до блеска отмытом подносе. Тоже боится оступиться, чтобы не остаться за дверью рядом с голодными грязными крестьянами, которые пожрут его даже без мясного нароста на костях, дабы хоть как-то удовлетворить свою бескровленную и бескровную бедность. Тяжёлая рассеченная бровь неопределённо выгибается, даже еле заметно, когда еле различимо собственное дыхание. Мысли мешкаются и каждая занимает доминирующую роль, ему кажется, будто он уже начал слышать голоса... Но итогом лишь в ленивой слабости отмахивается, приподняв руку. Не до него ему сейчас, совершенно не до него. Но жест был неоднозначный — Диего желает продолжить бесконечное веселье.       Но, кажется, он устал.       — Шоудаун! Кому-то повезло, — да уж, безусловно, кто-то сегодня вырвал из рук строптивой Фортуны куш, не проронив и каплю жертвенной крови — великое искусство, подвластное лишь везучим. Магии хитрых ловких рук не существует, и подобное даже не является пронырливым, наивно внушенным муляжом. Весь этот стол, залитый приторным липким ромом с отвратительно раскрашенными фишками, все эти карты, пропитавшиеся патокой и кровью отдающих, буквально отрывающих от сердца — муляж. Нечто прекрасное, настолько, что даже неощутимое с помощью самых выразительных слов, пленило и возвышало, позволяя вкусить дурман — чистейшее яблоко раздора, но приносящее богатство и везение, расположение Богов и место у одного стола с апостолами. Буйные мысли освобождались и рассеивались в сумеречную пыль, как ноша с выступающего горба, и странная, неестественная лёгкость подкупала, освобождая душу. Сок поспевшего плода позволял чувствовать свободу, не принуждая к обременительной ответственности за свои жалкие неудачи и тяжкие грехи.       Только зеркало с ним было по-настоящему честным, разбивая на осколки сладкие наваждения. И его отражение больше не носило имя Диего Вальдеса.       Только мигрень заставляла чувствовать то умирающее живое, что смердило и не вызывало и каплю симпатии из-за своей природной способности гнить. Ничтожное умирание, которое вызывает в костях глубинную, острую ломоту, оставляющую ноющие боли. Но к чёрту боль физическую — он её осилит, попросту переживёт, сможет пережевать и выплюнуть. Собственная кровь на губах и разбитые в мясо колени не заставят встать на них с вынужденной, но абсолютной покорностью. Он сильнее этого, он выше этого. Покорно служащее тело ничтожно перед правящим духом, как и умирающие вопли безразличны тем, кто по-настоящему силён и готов превозмочь слабые материальные потуги. Но порой они имеют свойство надоедать. Очень назойливое, буквально карательное свойство.       Невзначай упала ненавязчивая пара первых седых прядей на смуглое лицо, вырубленное шрамом на правой стороне. А что на это скажет зеркало?       Противное, но при этом честное отражение, показывающее лишь то, что видит. Невероятно простое и бессердечное, раз не может скрыть правду, подсластить как-то чужому самолюбию. Ему плевать на желания и мечты, не везучесть и принятие солнечных даров — ты можешь умереть прямо перед ним, а он всё равно будет смотреть на лужу крови без малейшего изъяна в открывающейся правде. А если он действительно умрёт перед зеркалом? Единственный свидетель, который не отговорил, но и не осудил. И он мешковатыми потемневшими глазами смотрел на ту сторону, где на него точно также смотрели глаза. Было в них что-то незнакомое, пустое и противоречащее, но при этом настоящее, чтобы быть совершенно неестественным. Он был слишком уставшим, чтобы долго выдерживать тяжесть отчуждённого, но при этом совершенно жалкого взгляда, подобного лишь грязной вшивой псине, избитой палками в руках каких-то глуповатых детей. Столько же разочарования после стремления получить что-то желаемое, столько же боли от вырванных зубов и когтей просто из-за лишней, первой и последней доверчивости, столько же страха от повторной кары, которая может снести его убого построенный дом новым смерчем. Ему не повезло. Неужели? Никогда не доверяй дилеру. Никогда не доверяй картам. Ничему не доверяй, но продолжай сидеть на пепелище некогда собранной по частям личности, которая отныне тебе не принадлежит.       Он мечтал принадлежать самому себе, но Фортуна над ним очень громко и злорадно смеялась, вместо божественного поцелуя воткнув клин прямо в правый глаз.       Он упорствовал в своём необузданном желании, и лживое отражение — лишь его тень, пугающая одним лишь полуосознанным взглядом, но всё равно простая и слабая тень, которая жила за слоем стекла. Диего — настоящий, неподменный Диего — всегда рос и цвел в своей дикой, маняще природной брутальности, и зелёные глаза горели пожарищем, когда наступал час битвы, и тогда он по-волчьи скалился в предвкушающих манёврах. В нём не было собачьей убитости даже при своей беспородности, ведь жизнь тогда слишком назойливо, слишком активно двигалась, но вместо того, чтобы убивать, толкала вперёд, прямо в объятья смерти, чтобы жаждающая душа почувствовала справедливость через вкус крови и плоти. Но смерть злопамятна за нанесённые оскорбления, и с малейшей слабиной начинает медленно разлагать. Она стоит на одном пьедестале с предательницей-Фортуной.       Лживое, как и все лицемерные сволочи за игорным столом, зеркало выдаёт желаемое за действительное. Выдаёт Диего Вальдеса за того, кем он никогда не был. И не будет.       — Сеньор.       Страшные муки, не поддающиеся контролю и влиянию, живущие в теле, как кровососущие паразиты, доводят до тяжёлых мер и привлекательных мыслей. Дурман — лишь лекарство, которое способно спасти мутировавший рассудок от такого же зловонного разложения, которому подвергалось животное внутри. Одна затяжка способна вновь вдохнуть в него тихую, размеренную жизнь, которой у него никогда не было, а потому являющейся по своей сути бестолковой и безынтересной, но вопреки этому сразу зажигались тысячи огней вместо одного внутреннего. Его тело было покойно и неприкосновенно, рассудок не тронут и голова освобождена, но азарт по прежнему был пресный, абсолютно не влекущий. Одна обезболивающая затяжка и один стакан рома, чтобы подарить себе сладость физическую, отвлекающую. Напомнить себе о том, кто он сам вообще такой.       — Сеньор.       Нет... Мало, мало этого. Никакие средства не способны избавить от боли, долгоживущей и кровожадной, никакое наложенное забвение не стирало полностью воспоминаний о том, что он бездействует в кругу подлиз с улицы, игр и бесконечного, дурманящего алкоголя, въевшегося в самый корень. Обещанная свободная безнаказанность лишь фикция, на которую ведутся наивные люди в ярких тряпках, для которых один день — это пол жизни. Воспоминания о болевой ране собственной гордости, собственной мечты и некогда крепкой надежды не стирались, не исчезали полностью, несмотря на то, что обещано было совершенно обратное и совершенно наивное, буквально такое же сладкое, как и этот дурман, мылящий глаза.       Обман... Снова чертов обман! Снова интриги и чертовы бляди, вытерающие ноги об низших. Я их вижу каждый раз.       — Сеньор...       Смерти заслуживает каждый, кто сделал это. Кто сделал это своими кривыми руками со мной, кто превратил в послушную суку!       Я не такой!       — Сеньор!       Выстрел.       Пустые секунды потерялись в безмолвном шуме после отгремевшего огня. Жизнь на какое-то время сама забыла, как дышать, и спектакль полностью остановился с застывшими в танце куклами. Они в неподкупном ужасе, таком несвойственном, но при этом предельно явном. Даже бегущее время прекратило бег, навсегда застыв где-то в груди и свесив стрелки. Веселье было прервано на самой сладкой и высокой ноте, что оборвалась тонкой нитью.       Осколки изысканного стекла с ювелирной точностью уселялись к ногам, подкрашенные алой кровью, что попала на брюки и текла вниз, к одной луже. Красная бездна устала дорогим ковром мраморные полы, подкрашивая дорогой помадой обедневшую, налипшую на кости кожу. Стекло плясало солнечными зайчиками, когда день наконец проснулся. И с новым днём изжил себя сумбурно навеянный гнев, оставив после себя абсолютное ничего. А он разве имел когда-либо большее? Возможно, частичку души, что также оступилась вместе с грянувшим исподтишка громом, замерла и задохнулась, пока костяшки ладони огибали щекотливые змейки капель.       Странный провал, будто рухнувшее в бездну здание, забрал мысли и запретил в принципе достаточную возможность обдумать до самого дома. Солнце жгло больные полуслепые глаза, а осколки так и продолжали валяться около разбитого зеркала, на честных остатках которого также остались кровавые следы. Теперь на него по ту сторону никто не смотрел.       Потустороннее молчание прерывал только стук красных капель с чужих пальцев.