Either way

Потакание собственному эгоизму — это умение, которому нужно учиться исключительно из жизненного опыта. Годы службы в армии, жизнь войной и долгие ночи наедине с один-четыре-один на пустых полигонах наложили непоправимый отпечаток на Соупа — это было ясно даже простаку. Но по сравнению с другими солдатами, внешний вид МакТавиша говорил совершенно обратное: самое страшное, что ему приходилось прожить — это порез от бумаги, и Соуп, порой, думал так же. Соуп играл свою роль идеально. В глазах своих сослуживцев он был именно таким — идеальным примером того, каким должен быть солдат. Безрассудный, подвергающий себя опасности сорвиголова, который в жизни не причинял другим незаслуженного вреда. Джонни — эксперт по взрывному делу, и это знали все. Он никогда не скрывал своего искреннего восхищения взрывами: для него наблюдение за ракетой, топящей вражеский корабль и разрушающей его, было сродни тому, чтобы смотреть на кого-то с одурёнными любовью глазами. Но на этом всё заканчивалось. Соуп — медленно тикающая бомба с долей глупости во взгляде и щепоткой заботы о своих коллегах. МакТавиш не всегда эмоционален, но не было сомнений, что он заботится о своих коллегах, даже о тех, с кем он не так часто работал. Соуп действительно волновался за каждого из них, но никогда бы не осмелился назвать их своими друзьями. Лос Вакерос, а точнее Руди и Алехандро, несомненно были хороши, но Джонни сомневался, что будет поддерживать какую-либо связь, что с первым, что со вторым, если того не потребуется по работе. Гоуст был замечательным лейтенантом и идеальным примером для подражания, но в эмоциональном плане он был ещё более сухим, чем Соуп. Капитан Прайс был тем самым наставником, о котором со слезами на глазах мечтали новички из других подразделений, но и тот был далёк от понятия «друг» для Соупа. Их отношения, скорее, напоминали отношения отца-одиночки и сына-дурачка, чем что-то дружеское. Газ, в свою очередь, хоть и отдалённо напоминал Соупа характером, да и по энергии нисколько не уступал, но был занудой до мозга костей и имел совсем другие представления о жизни. Он был занятым человеком, мечтающим о большом, и у него не было времени на пинание говна, в отличие от Соупа. А Грейвз, он… Бедный Грейвз. Вспоминая тот роковой день, когда Соуп был брошен на произвол судьбы на холодных, безжалостных улицах Лас-Альмаса, и только натянутый голос Гоуста по рации указывал ему путь в темноте, Соуп вспоминал о нём — Грейвзе. Когда МакТавиш пробирался сквозь ночь, наблюдая за тем, как оперативники ЧВК «Шэдоу» убивают невинных, в его голове проносились многочисленные мысли, и все они были слишком быстрыми, чтобы Соуп мог удержать их у себя в голове дольше, чем на пару мгновений. «Почему Шепард нас предал? Почему Гоуст оставил меня одного? Куда они увезли Алехандро? Почему Грейвз так поступает? Неужели ему наплевать на задание? Ему плевать на меня?» Эгоизм взял верх над ним в ту ночь. В то утро Грейвз смотрел на него мягкими, любящими глазами и улыбался тёплой, уже родной для Джонни улыбкой, которая, как он обещал, предназначалась только для него. А потом, не задумываясь, он бросил Соупа. Оставил его сражаться совершенно одного в кровавой бойне, которую сам же и устроил. Бросил, как плешивую шавку, которая больше ему не нужна. Соуп был глупцом, что поддался и поверил Грейвзу в ту ночь, когда тот взял холодную, дрожащую ладонь Соупа в свои руки. Тактические перчатки давили на ободранную кожу, сжимали ладони между собой, подобно сэндвичу, но не жалели ни грамма тепла. Соуп помнит, как его лицо озарилось осторожной улыбкой, а щёки залились красным, когда Грейвз начал обводить кончиками своих пальцев разбитые костяшки Соупа. — Часто дерёшься, хм? — с усмешкой спросил Грейвз, наблюдая за реакцией Соупа. — А разве не все мы? — улыбнулся шире Соуп, поднимая голову и смотря в глаза Грейвзу. В ответ тот тихо хмыкнул. Рука Джонни, которую он держал всё это время, оказалась у его лица. Несколько секунд он любовался ушибленной кожей, прежде чем прижаться губами к одной из костяшек. Это мгновение было коротким и длилось не более двух-трёх секунд, но для Соупа оно показалось вечностью. Вечностью, в которой очарованные, щенячьи глаза, которые он приберегал для взрывов, вышли из дремоты, но на этот раз для него — Грейвза. Вскоре их прервали Гоуст и Алехандро, но до самого конца миссии руки Соупа оставались всё такими же дрожащими, несмотря на то, что тепло их не покидало. Дрожь исчезла только после предательства. И даже когда один-четыре-один вернулись на базу и раны Соупа были обработаны должным образом, боль так и не прошла. После этого сержант столкнулся с бессоницей и стал испытывать бесчисленное множество проблем с доверием. Даже сам Прайс заметил состояние МакТавиша и спросил его об этом, но Соуп только покачал головой, ссылаясь на ПТСР. Проходили дни, потом недели, потом месяцы, но боль в костяшках пальцев и преданном сердце никак не покидала Соупа. Возможно, именно поэтому увольнительная на неопределённый срок казалась такой неправильной. На поле боя всегда можно было отвлечься: тренировки, бои, чертовщина, проклятая работа — вот лишь некоторые из возможностей забыться. Но дома он был один, оставленный на произвол судьбы со своим эгоизмом и жадностью. Он жаждал того, чего у него не было, и любви, которой он явно не заслуживал. И, возможно, именно эта жадность привела его туда, где он сейчас и находился: открытая парадная дверь и взмокший, точно простуженный Филипп, мать его, Грейвз. Это было настоящим идиотизмом, но его сердце ужасно болело, отчаянно билось о рёбра и наровило вылететь через глотку. Он был зол, растерян и беспомощен. Но, несмотря на всё это, он сидел на диване и ждал, когда Филипп закончит принимать душ. Телефон Соупа лежит в самом центре маленького журнального столика, и МакТавиш не может отвести от него глаз. Одна половина его мозга, рациональная, ужасно громко кричала, молила его кому-нибудь позвонить и сдать Грейвза с потрохами, пока вторая, по уши влюблённая в Филиппа, настаивала на обратном — молчании. — Ты выглядишь ужасно. Грейвз стоял посреди комнаты: босой, в одежде, которую дал ему Соуп. Тот вскоре заметил то, что на ноги Филиппа ничего не надето, и отправился на поиск пары носков и тапочек. — Где ты был всё это время? Мы думали, что ты мёртв. С тихим «спасибо» Филипп взял носки и, согнувшись в спине, стал их надевать, пока Соуп наблюдал за ним. Руки, которые несколько месяцев назад согревали руки Джонни, теперь были в синяках и шрамах. Тело Грейвза выглядело настолько хрупким и слабым, что Соупу было физически больно на него смотреть. Но он всё равно не отрывал от него своих щенячьих глаз, не в силах отвернуться. Филлип Грейвз, командир и генеральный директор ЧВК «Шэдоу», был слишком слаб, чтобы посмотреть Джонни МакТавишу в глаза. Он выглядел таким беспомощным и жалким, дрожащим от глухого холода внутри него, хотя в квартире Соупа в ту ночь было совсем не холодно. Несмотря на то, что Грейвз молчал, Соуп отказывался мыслить рационально. Ему так хотелось дать ему фору, даже если это, скорее всего, окажется неправильным решением, но, чёрт возьми, Соуп не собирался признаваться в этом никому, тем более — самому себе. Джонни ненавидел собственные действия всю ночь: то, как делил с Грейвзом ужин, то, как накинул на его острые от худобы плечи плед, а особенно он возненавидел то, как он разложил диван, чтобы Филипп мог выспаться. И всё это время Грейвз, подобно потерявшемуся щенку, ошивался возле него, смотрел зачарованными глазами и молчал. — Получается… если захочешь спать — ложись на диван, — объяснил Соуп Грейвзу, закутанному в шерстяной плед. — А ещё ты выглядишь уставшим и абсолютно точно простыл. Отдохни. Соуп остался наблюдать за тем, как Грейвз ложится на диван, чтобы убедиться, что у него хватит сил сделать это самому, а затем выключил свет. В коридоре, из-за включенного там света, было всё ещё светло, и Соуп оставил дверь открытой, чтобы Грейвзу не было темно и одиноко. Но прежде чем Джонни успел дойти до своей спальни, Филипп наконец заговорил: — Спасибо, Соуп, — сказал он, сразу же заходясь в хрилом кашле. Его голос был тихим, больше напоминающим шёпот. — Неужели кто-то соизволил заговорить? Соуп остался. И из-за этого он чувствовал себя как никогда тупым. Он вернулся в комнату и устроился на полу — как раз там, где на подушке покоилась голова Грейвза. Он явно не возражал компании Соупа — это было заметно по улыбке, расплывшейся на его тонких губах. В темноте Джонни чувствовал взгляд Филиппа на себе. Он чувствовал его присутствие, ровное дыхание и тепло его тела. Джонни ненавидел это чувство. Он чувствовал себя так же, как в Лас-Альмасе, сразу после предательства, но в разы более беспомощно. В голове проносились миллионы вопросов, и все они оставались без ответа, ведь его язык был связан, а нейроны путались меж собой, впопыхах собирая частички воспоминаний в единое целое. Соупу было интересно, о чём сейчас думал Грейвз. Были ли у него такие же вопросы? Может быть, у него есть какое-то объяснение произошедшему? Может быть, стоит дать ему время привыкнуть? Позволить себе ещё немного побыть ослеплённым любовью? Прошло совсем немного времени с того момента, как Соуп вернулся к Грейвзу, прежде чем он проснулся с ужасно болящей шеей от того, как оперевшись спиной о диван спал всё это время. Но проснулся он не от боли, а от того, что за его спиной что-то тряслось. Когда глаза привыкли к грызущей темноте, он различил на диване вспотевшего и неясно от чего трясущегося Грейвза. Филипп начал громко кашлять, но он всё ещё спал. Кашель становился всё громче, чем дольше Соуп смотрел на него, не двигаясь, пока инстинкты не заставили его что-то предпринять. Он взял стакан с водой, который Грейвз оставил вечером на журнальном столике, и начал трясти его. Соуп был осторожен, ведь не хотел испугать Грейвза, но в то же время и обеспокоен. Джонни сам часто сталкивался с кошмарами — каждый хуже прошлого, но никогда не знал, как вести себя с другими людьми, у которых была та же проблема. К тому же, Грейвз был болен. — Грейвз, — повторял он снова и снова, пока Филипп не открыл красные от высохших слёз глаза. — Проснись. Находясь на грани сна и реальности, Филипп инстинктивно потянулся к стакану. Он выпил остатки воды из него, смягчив свой кашель, но при этом ненарочно облил Соупа, оставив огромное пятно на его футболке. — Кошмар? — спросил Соуп, глядя на руки Филиппа. Костлявые, трясущиеся, в синяках, а теперь ещё и мокрые от пота. Несмотря на то, что его ладони были мокрыми, Соуп мог сказать, что они холодные, просто взглянув на них. До кучи ко всему, во сне Филипп скинул с себя одеяло и спал без него. Филипп кивнул, и Соуп со вздохом взял из его рук пустой стакан и поставил его на пол. Джонни сел на диван, прямо подле Грейвза. Ему хотелось обнять его, осторожно погладить по спине и шёпотом успокоить его. Он хотел поцеловать эту поврежденную, прекрасную кожу и сказать, что всё будет хорошо, но не мог заставить себя сделать это. Что, если Грейвз снова предаст его? Что, если это была какая-то злая шутка или очередная тактика получения информации? Что, если Грейвз пришёл к Соупу только для того, чтобы ещё больше навредить ему? Чтобы ещё раз сломать его, поиграть на струнах его сердца, как на скрипке, только для того, чтобы при первой возможности вырвать их? Вместо этого он взял чужую дрожащую холодную руку в свою. Дыхание Грейвза стало тише и ровнее, когда Соуп провёл невесомый круг кончиками больших пальцев по не раз разбитым костяшкам. Соуп тихонько напевал что-то: просто чтобы избавиться от неловкого молчания между ними. Это была колыбельная, которую мать пела ему в детстве и которая не переставала успокаивать его, когда ему было грустно; похоже, она подействовала и на Грейвза. Джонни взял другую ладонь Филлипа и сжал их обе между своих. Он смотрел на них, нежно поглаживая и продолжая напевать себе под нос. Они становились всё теплее от каждого его прикосновения, но Соуп не останавливался. Грейвз практически таял под его прикосновениями, и от того МакТавишу было неприятно думать о том, что придётся его отпустить. Соуп долго колебался, но когда заметил, что Филипп медленно отстраняется, он понял, что пора делать то, что хотел сделать ещё давным-давно. Прежде чем Грейвз успел окончательно отстраниться, Соуп наклонился и нежно поцеловал его пальцы. По одному разу каждый из них, осторожно прижимая к коже горячие губы, продолжая напевать колыбельную под нос. Только после этого он отпрянул от чужих рук. Глаза Филлипа широко раскрылись, но прежде чем он успел откашляться, Соуп фактически закрыл ему рот, приложив руку к щеке, утирая влажный след от слёз, а затем тепло, по-родному улыбнулся. — Спи, — прошептал он. — Утром схожу до аптеки и возьму тебе что-нибудь от кашля. Грейвз кивнул, улыбнулся, лёг на спину и закрыл глаза. Соуп накрыл его одеялом, до этого валявшимся на полу. На секунду Джонни охватило желание лечь рядом с ним, чтобы сохранить тепло, которое он так усердно передавал Филиппу, но он остановил себя, прежде чем сделать то, о чём мог бы пожалеть. Вместо этого он вернулся на пол, откуда открывался вид на уже спящего Грейвза. Конечно, он просто убедился, что с ним всё в порядке. Больше ничего. Джонни был эгоистом — это было ясно. Но минутное счастье и тепло стоили того чувства вины, которое, как он прекрасно осознавал, он будет испытывать впоследствии. Но Соуп всегда мог прикинуться дурачком, притвориться, что он лучше, чем другие, и сделать вид, что он делает это только для того, чтобы получить ответы на свои вопросы. А не потому, что он жаждал любви этого человека, как жаждал еды и воздуха. Иногда быть честным было так трудно. С другой стороны, притворство могло успокаивать. Точно так же, как он мог притвориться, что не заметил, как его рука потянулась к руке Грейвза, когда он сам медленно начал погружаться в сон, крепко и эгоистично обнимая её.