Сто поцелуев

      Первый раз Уилл целует Ганнибала на приёме.       В моменте. Не стоило подходить так близко. Не стоило переступать черту. Где-то на периферии сознания кажется, будто время остановило свой ход, а вселенная сжалась до пространства одного кабинета. Слишком личное, слишком интимное.

      Уилл исчезает за дверью коридора быстрее, чем Ганнибал успевает спросить.

      — Я вижу, — слышится шёпот во всем. И уже не понятно был ли это голос Уилла, скрип половиц или шорох бумаги.

      Ганнибал не может понять откуда эта дрожь.

      Второй раз Ганнибал целует Уилла.       Громко. Под вой холодного ветра, пронизывающего до самых костей. Под ногами слякоть, в его руках дрожащее тело. Мужчина под его пальцами бьется в конвульсиях, ледяной пот струиться по его лицу и привкус виски на языке. Это не было романтично. Целовать больного и потного мужчину за тридцать — не самое приятное из того, что Ганнибал может выбрать. Но самое настоящее из того, что когда-либо вообще было в его жизни.       Ганнибал отклоняется, с усилием удерживая голову Уилла за пряди мокрых завитков волос.       Это акт помощи, не более. Вдох.

      Уилл приходит в себя уже в больнице. Стоя рядом с его палатой, Ганнибал чувствует дрожь на кончиках пальцев.

      Третий раз Уилл целует Ганнибала на прощание.       В щеку. Мимолётно мажет, словно промахнулся. Словно нет никакого предательства и это не его живот сейчас под умелыми, хирургически точными движениями рук Ганнибала искажается в неправильной улыбке, словно масло, расходясь без сопротивления. Будто это что-то обыденное. Что-то не выходящее из ряда вон в их жизнях, что так неумело сплетаются с каждым днём все больше и больше, разрушая попутно чужие, не оставляя ничего, кроме горы сломанных судеб за собой.

      Ганнибал может это представить. Все ещё остывающая постель после ночи. Горячий кофе, умело сваренный Ганнибалом и недопитый Уиллом, как всегда. Он точно никогда бы его не допивал. Тарелки с завтраком расставлены симметрично, с присущей автору педантичностью. В коридоре шорохи дешевой куртки из масс-маркета, так удачно и выгодно купленной на пятничной распродаже с пятидесяти процентной скидкой, и махровой ткани халата из хлопкового велюра, сшитого специально на заказ у одного итальянского портного. Ни слова на прощание. Только нежный мазок губ по щетинистой щеке.       Да, все именно так и было бы. Без боли.       Ганнибал позволяет себе это представить. Маленькие слабости и делают каждого из нас человеком. Даже если он сам давно себя таковым не считает.

      Вместе с поцелуем проходит и наваждение. Волшебство видения разбивается о черную, стальную реальность. Где нет места нежности. Есть только преданное доверие и обломки веры. Где по его рукам течёт теплая кровь. Глаза в глаза. И этот взгляд. Ганнибалу уже не нужно представлять. Ночной океан, синяя гладь, блики на волнах переливаются, рисуя причудливые узоры, и вопрос, что на той глубине, очень далеко под поверхностью. Какие монстры таятся и ждут часа, когда смогут вырваться из оков мнимого самоконтроля обладателя этих глаз. Громче слов. Штиль перед бурей. Это обещание.       Ганнибал может переломать себе пальцы, но эта дрожь не уйдёт. Она поднимается выше. В области солнечного сплетения.

      Четвёртый раз они встречаются на пол пути друг к другу.       Это порыв. Звериный, неуёмный голод, обуздать который невозможно, не прибегнув к силе. Либо ты, либо тебя. И каждый старается занять первенство в этой битве. Он чувствует, как страсть одолевает его, и уже не понятно, где заканчивается один и начинается другой. Это слияние тел, душ, разумов. Это долгожданная встреча: дни, часы, минуты — ожидание было ужасно, пожирающее изнутри, оно не знало пощады. И в те редкие минуты просветления, да. Тысячелетия стираются, превращаясь в пепел, развеянный по ветру. Это того стоило. Ганнибал притягивает его все ближе, пытается вжаться в тело ещё сильнее. Выбить весь воздух из легких, чтобы ничего не осталось между ними. Ни единого сантиметра, ни шанса, что что-то может встать между, отнять, разлучить. Забрать то, что так долго ты мечтал заполучить. Боже, как же долго я тебя искал.

      — Ты дрожь в моих пальцах, — на выдохе вырывается наружу, будто секрет, что должен был принадлежать лишь Ганнибалу, родиться в его голове и умереть на языке, так и оставшись не услышанным никем.       Руки блуждают по телу, такому желанному, они изучают, пальцы пробегаются по выступающим рёбрам, считая — один, два, три; вниз, и возвращаются снова. Он не может отступить, не может отпустить, словно один шаг назад и Уилл растворится, исчезнет в потоке времени, став лишь частью его памяти, ещё одной комнатой его Дворца, своды которого он возводит каждый день, данный ему на этом Свете, отстраивая новые коридоры, наполненные криками боли, что тонут в оглушающей тишине замка, колонны из костей, по которым он ступает ради достижения высших замыслов, портреты людей, что попадались его взору лишь однажды или той, чьё маленькое детское лицо, обрамлённое несправедливостью судьбы, взирает на него то ли с жалостью, то ли с мольбой. Он не хочет видеть портрет Уилла рядом. Он хочет его живым. Не истощённым болезнью и кошмарами прошлого. Тёплого, с бьющимся сердцем и этим взглядом, чтобы он смотрел и видел.       Все, чего касается рука Ганнибала становится искусством. Все, на что обращён его взгляд, обречено стать искусством. Ганнибал трогает Уилла, смотрит на Уилла. И его руки пробивает дрожь, до сели ему неизвестная. Руки, что с такой лёгкостью порхают над клавишами, извлекая из инструмента звуки, а из людей души; руки, что с такой твёрдостью ломают человеческие кости и управляют судьбами. Сейчас, и только сейчас, Ганнибал не уверен, что сможет удержать Уилла в них.

      Уилл смотрит. Видит.       И Ганнибал сдаётся. Эту дрожь уже не унять.