Такси туда и обратно

      «Он пьяный в усмерть и, кажется, скоро начнёт крушить всё вокруг. Мы с Ильёй нихуя не понимаем. Он просто нажрался и пришёл к нам. Забери его, пожалуйста».       Сообщение отправилось в 2:07 и в эту же секунду было прочитано. Получатель на том конце ровно через минуту уже завязывал шнурки на ботинках, попутно вызывая такси. Через тринадцать минут, которые он засекал и отсчитывал всю дорогу, бдительно проверяя на дисплее время спустя каждые тридцать секунд, он прибыл на нужное место. Не забыв, пока ехали, попросить брутального молодого человека за рулём авто, по истине типичной славянской внешности, подождать возле подъезда пять минут, а после отвезти обратно (на что рыжебородый голубоглазый водитель согласно кивнул). Он рванул к подъезду. Ровно две минуты ему потребовалось для того, чтобы подняться по ступенькам на четвёртый этаж. И еще две секунды, чтобы громко постучать в дверь. Всегда до ужаса не пунктуальный и медлительный, Арсений был у порога квартиры Димы Позова спустя каких-то шестнадцать минут после написанного смс.       Открытая дверь впустила в лёгкие запах перегара и морозного воздуха. Форточка на кухне и в зале была максимально распахнута. Лицо машинально сморщило, когда он унюхал запах алкоголя, не выбиваемый из квартиры даже ледяным уличным воздухом. В дверном проёме стоял нахмуренный Позов, чуть подальше от него не менее озадаченный Макаров, который одновременно с приветствующим рукопожатием умудрялся придерживать шатающееся на ровном месте как маятник, пьянющее и дезориентированное Нечто. Нечто, к слову, увидев из-за спины друзей знакомое лицо, вдруг замолкло и перестало нести свой веселый пьяный бред. Оно в немом жесте открыло свой рот, словно рыба, смочило нижнюю губу слюной на языке, втянуло в себя воздух через ноздри, а после слишком резко закрыло рот обратно с максимально глухим хлопком. Объяснения его поведению не находил ни один из троих присутствующих. Но почему-то это позабавило.       Без лишних слов, двухметровый Макаров, держащий за капюшон такого же двухметрового набуханного друга, передал его Попову. Арсений, в свою очередь, поблагодарил обоих за то, что они оповестили его о местонахождении пропавшего ещё днём соседа по квартире. Оба кивнули.       И уже отойдя от двери, он слышит, как Дима окликает его.       — Я не знаю, Арс, что у вас там произошло, но, бля, я надеюсь, вы решите всё как взрослые люди. И напиши, как будете дома, пожалуйста.       Попов, улыбнувшись из последних сил, весь измотанный за предыдущие несколько часов роем мыслей в голове, кивнул. А дальше его ожидала задача, что называется, со звёздочкой: спустить в целости и сохранности пьяное Нечто по лестничным пролётам, не уронив случайно ни себя, ни его.       И он справляется. Волоча практически на себе двухметровую тушу, в полнейшей тишине, в которой только и было слышно периодические вздохи–ахи пьянчуги, они спускаются. К счастью, у подъезда их терпеливо дожидалась машина.       — Если он облюёт мне все задние сидения, то будьте готовы, что я с вас не слезу, пока вы не оплатите мне химчистку, — тяжёлым басом заявил миролюбиво водитель, нахмурив густые светлые брови.       Попов кивнул как болванчик и заволок за собой на сидения длинноногую тушу, по всей видимости даже не услышавшую предостережения. Он захлопнул дверь и машина тронулась с места.       — Тот же адрес?       — Да.       Окинув взглядом тяжело дышащего, насупившегося и явно не вдупляющего всего происходящего молодого человека, он убедился в том, что тот скорее заснет вертикально, нежели его потянет выплёскивать бултыхающийся в желудке голимый спирт. За это (как и за то, что им не придется платить за химчистку) стало чуточку спокойнее. Но не на душе.       Попов отворачивает голову, чтобы наполовину приоткрыть окно, так как в замкнутом пространстве амбре от рядом сидящего ощущался как никогда остро. А он, вообще-то, на дух не переносит запаха алкоголя. И тот, что едет рядом, прекрасно об этом знает.       Арсений ощущает, как на плечо бухается свинцовая голова. Арсений прикрывает глаза, как и лежащий на нём (или уже даже сопящий), и видит под веками плывущие разноцветные пятна на черном фоне. Арсений думает, что за последние восемь часов случилось слишком много эмоциональных событий, чтоб без беспокойства воспринять их. Арсений устал, и он знает, что не освободится от этого ощущения ещё как минимум целые сутки до ближайшего разговора, если учитывать те три с половиной часа, оставшихся ему спать до будильника в университет.       За окном проносится вечно оживлённая Москва. И знакомый поворот во двор уже виднеется. Попов про себя молится, чтоб всё это поскорее закончилось, да без происшествий. И чтоб они оба наконец просто были дома.

***

      Утро у Шастуна было как никогда добрым. Проснувшись в полностью занавешенной плотными шторами комнате, в кромешной тьме, его потянуло к белому другу. Разлепив глаза, он вскочил на ноги, но не успел ступить и шагу, как налетел на какой-то предмет под ногами. Достаточно быстро для человека с будуна, он понял, что это пустой тазик. В нужное время, в нужном месте, как говорится.       Потом даже становится чуточку легче. Но когда он отодвигает ногой тару с остатками его похмелья, голову насквозь пробивает волна боли. Схватившись за виски, он нащупывает своей задницей мягкий матрас и плюхается на него. Глаза постепенно свыкаются с темнотой. Становятся видны собственные ноги в (почему-то) пижамных штанах, спасительный тазик, тумбочка с литровой бутылкой воды и две пластинки с таблетками рядом. Стоп…       — Откуда….?!       Да, тут все же умственные способности стремительно трезвеющего Антона подкачали. Хотя в этот момент твоих мозгов правда не хватает ни на что другое, кроме как рывком снять с бутылки крышку и закинуть в рот две таблетки анальгина. Это он понял по цвету медикамента. Рядом, очевидно, лежал чёрный активированный уголь.       Антон, опустошив половину бутылки, ставит всё обратно на стол и ложится, издавая непонятные кряхтящие звуки на славу опохмелившегося человека. Голову всё также ведёт.       Только спустя каких-то пятнадцать минут, а может быть и больше — Шастун не особо может похвастаться работой внутренних часов, чувствуется первое незначительное облегчение.       Заметив телефон на тумбочке рядом, он касается экрана дважды и видит зажёгшиеся буквы и цифры: «Среда, 19 января. 14:34». Просто чудесно. Он пропустил пары в универе и проспал полдня. У него урчит желудок и голова ноет просто адски. А ещё он вспотел, его вырвало, и он до сих пор не до конца понимает, что было вчера, и как он оказался в сегодняшнем дне.       Вернув телефон обратно, в глаза вдруг бросается кусочек бумаги, который особо бодрый Шастун заметил только сейчас в самую последнюю очередь.       Через силу поднявшись на ноги с запиской в руках, Антон находит в себе силы дойти до окна и впустить в комнату дневной свет. Глаза режет от резкого и слепящего зимнего солнца. Попривыкнув к новой яркости, он всматривается в аккуратный размашистый почерк:       «Не буду шутить про доброе утро, оно у тебя явно не вписывается в такое понятие. Я ушёл на пары, вернусь к четырём. Воду и таблетки, я думаю, ты уже заметил. В холодильнике есть омлет и сосиски. До вечера».       Улыбка непроизвольно трогает губы.       Но спустя долю секунды внезапно уходит, стоит Шастуну вспомнить события вчерашнего дня и этой ночи. Вернее, о своих пьяных похождениях он, разумеется, не помнил. А вот то, что привело его к ним — очень даже.       Сильнее всего сейчас не хотелось загоняться по случившемуся оставшиеся полтора часа до прихода Арса. И ещё сильнее не хотелось думать, каким будет их разговор (который пиздецки пугал, но по-хорошему его было не избежать) и каков его итог. Где-то в самом центре его черепушки откликаются звенящей болью малейшие попытки обработать информацию, которую мозг всё больше и больше воспроизводит. Пытаться восстановить хронологию событий — бессмысленно. Думать, каково теперь отношение Арса к нему — невыносимо. Думать, что чувствует он сам (что по отношению к их ситуации, что по отношению к своему поступку, что по отношению к его состоянию на данный момент) тяжело и практически невозможно.       — Ну что, — Шастун сам удивляется прорезавшемуся голосу, который сейчас больше напоминал сипение астматика, нежели его обычный голос. — Доброе, блять, утро, страна.       Половина третьего, Карл.       Глаза сами возвращаются к кровати и тумбочке рядом. Что-то внутри него легонько дёргается, когда он представляет, как Арс, вечно опаздывающий с утра на учёбу, уделил время тому, чтоб притащить в его комнату тазик, запечатанную бутылку воды и таблетки, сготовить завтрак на его важную персону, а после этого ещё и написать записку. Более того, он переодел его ночью в пижаму и занавесил окна, чтобы этот день не начался в восемь часов утра с слепящим солнцем. И это всё после случившегося.

***

      За две минуты папка «мои стихи» в заметках пополнилась следующими строчками: Вчерашний день был лишний точно, Я не хотел тебя видеть больше. Я не хотел тебя видеть в таком виде, Но ты решил, тебе всё можно.       Дальше не рифмовалось, потому что рифмовать было нечего. Мысли отказывались формироваться в слова. На фоне монотонно шла лекция по экономике, а Арсений никогда не пропускал лекций по экономике. Арсений в принципе никогда и ничего не пропускал. Всегда всё учил, записывал, сдавал. А сегодня элементарно не мог. Идти против собственного убитого состояния не получалось. Все действия выполнялись на автомате, как по встроенной программе, но никак не с осознанием. А Арсений всегда всё делает осознанно. Но вчера произошёл сбой в системе. И по наклонной пошли все сферы его жизни.       В отличие от Антона, он не мог запретить себе думать. Но думать обо всём и сразу было отвратительно. И уже не получалось. Помимо этого добавлялся стыд. Ведь если ночью Шастун был в доску пьяным и можно было даже не переживать за то, как себя перед ним вести, то сегодня, по приходе домой, состоится неизбежный и трезвый разговор, а Арсений совершенно запутался и уже не понимает, как должен думать, говорить, поступать.       Совесть. Разочарование. Страх потери.       На парту прилетает скомканный клочок бумажки, пока преподаватель пишет что-то на доске, будучи повернутым спиной к аудитории. Арсений сразу понял, что это от Иры. На бумажке аккуратным почерком было написано: «Сестра вернется только третьего числа, так что ближайшую неделю квартира свободна. Если ты будешь заинтересован, то мои двери открыты для тебя». Повернув голову назад, он находит Кузнецову, сидящую среди своих подруг и благодарно ей кивает.       Он обязан перестраховаться. Потому что итог сегодняшнего разговора был непредсказуем. Сегодняшнего дня в принципе. Всё могло закончиться чем угодно. И если надежды на лучшее уже не будет, он тупо не сможет продолжить жить совместно с Антоном дальше. Что-то внутри подсказывало, что надежды на лучшее даже не предвидится. Он либо сойдёт с ума, либо будет становиться пунцово-розовым при каждом пересечении на общей территории, либо запрётся в своей комнате, и дай бог, чтоб у него заклинило замок, и он не мог из нее выходить. В общем и целом, Арс хорошо понимал только одну вещь: как раньше в их дружбе уже всё точно не будет.       Бесцветными глазами глядя на доску, мелко исписанную разными схемками и терминами, в голове возникает фраза из их разговора. Роковая фраза. До нее вчера могло всё остаться как раньше, а после нее шансов на «как раньше» уже не было.       Бытовые разногласия плавно перетекают сквозь полутона к ярким конфликтам, пестреющим фразами, брошенными в сердцах с обеих сторон. Дружба длиной в девять лет была для Арсения гарантом того, что ссор между двумя лучшими друзьями не возникнет, так как все теневые стороны друг друга давно узнаны, а опасные темы пройдены. Поэтому, когда они оба перебрались в Москву после одиннадцатого класса, чтобы учиться на бакалавре, единогласно было принято решение снимать двухкомнатную квартиру пополам. Но, чёрт побери, как же Попов ошибался, полагая, что совместная жизнь в общих стенах с другом никак не повлияет на него, как на человека.       Впервые за год с лишним их сожительства произошла настолько сильная перепалка. И если раньше всё начиналось с беззлобного «какого хуя, Арс, ты не вымыл посуду, если сегодня твоя очередь?» и заканчивалось на «хватит дуться, Шастун, я сготовил на нас ужин», то теперь всё было в разы страшнее.

      — Да я, блять, не виноват, что люблю тебя уже как год, а ты как еблан игнорируешь всякие мои знаки и намёки в свою сторону.

      Его опешевшее, но злое лицо.

      — Да я не виноват, блять, что это не взаимно.

      Занавес.

      Арсений уже даже не помнил, с чего именно всё началось. Какой была причина ссоры, почему они начали пререкаться, потом громко кричать друг на друга. Он помнил только этот отрывок из всего вчерашнего дня. И безумно сильно хотел, чтоб он в эту же секунду стёрся.

      Стыд. Отрицание. Гнев. Торг. Смирение. Принятие.

      Арсений вообще не планировал признаваться. Он предпочитал легко и ненавязчиво намекать: проявлял заботу, готовил еду, собирал шастуновские носки по всей квартире, чтоб тот потом не бегал, как угорелый, и не орал о том, что у него нет ни одной пары одинаковых. Арсений был согласен просто быть рядом, даже в статусе друга. Просто «случайно» касаться его спины, ладони, кудрявых волос, когда была возможность сделать это, да так, чтоб в глаза не бросилось. Просто смеяться вместе с ним с просмотра какого-то тупого фильма. Просто ругаться на него, что он опять курил с открытым балконом, и запах просочился в помещение. Арс просто был согласен на это всё и не претендовал на что-то большее. Но его заклинило. И произошло это именно в тот момент, когда они высказывали всё, что было на душе. А для Антона у Арса на душе было только «люблю». И то, блять, бесполезное и не взаимное, как это выяснилось.

      И теперь внутри пустота. Организм заблокировал все эмоции, просто чтоб не сойти с ума от их избытка.

      Когда за Шастуном, мгновенно собравшимся, закрылась дверь, он остался один на один с собой и своей головой. Фактически, его бросили. Фактически, после признания. Фактически, это пиздец. И что будет теперь — уже не так страшно, как то, что было с ним вчера, вплоть до двух часов ночи. Потом он забрал бухого в хлам Антона. Потом оперативно провернул все действия, чтоб утром ему было максимально комфортно. Потом лёг спать, но так и не уснул. А в шесть оделся и ушёл из дома не позавтракав, чтоб на метро добраться до универа аж за тридцать минут до начала занятий.

      Погрузившись в себя на все пары, так и не сумев отвлечься от мыслей в голове с помощью учёбы, он досидел до последней. И только звонок вывел его из омута. Звонок, как оповеститель того, что пора домой. Как сигнал о неизбежном.

***

      Полтора часа ожидания тянулись мучительно долго для человека, старательно избегавшего любые мысли в голове, связанные с вчерашним днём. Сидя на кухне перед сковородкой со съеденным завтраком (как и всегда чертовски вкусным), Антон смотрел в одну точку. Этой точкой была ваза, из которой грациозно торчали объемные бутоны белых цветов. Арсений обожал розы, но только в одном цвете. Красные связывали с плохими воспоминаниями, кустовые казались не такими изящными, а белые были для него идеальны. Поэтому в их квартире всегда был букет нежных цветов, которые Попов покупал самостоятельно лишь для того, чтоб они радовали глаз и сладко и ненавязчиво пахли на всю кухню. Антон уже привык к тому, что они на этом месте практически постоянно. Когда старые цветы засыхали, Попов не скупился и покупал ещё девять штук не распустившихся до конца цветков. И за полтора года совместной жизни это стало для Шастуна такой обыденной вещью, что он сам упустил момент, когда белые розы стали ассоциироваться с ним и только с ним. И если копнуть поглубже, он даже считал, что именно эти цветы чётко подходят Арсу. Они гармонируют с ним. Такие же трепетные, аккуратные, привлекающие внимание, самодостаточные. Под стать Попову.

      Арс был самым лучшим человеком в его жизни. Именно он всегда помогал с финансовыми трудностями, когда мама лишала карманных просто из-за плохого настроения. Именно он приходил в больницу, когда тот валялся с аппендицитом. Именно он постоянно собирает его носки по дому, и даже не думает, что Антон обожает это, иногда даже нарочно разбрасывая их по квартире, просто чтобы лишний раз почувствовать со стороны Попова толику заботы. Именно его Антон вчера растоптал, не дав себе отчёта о содеянном и высказанном. И он раскаивался. Игнорировал тот факт, что пообещал себе не думать, хоть и не подтверждал этого. И он был потерян. потерян оттого, что теперь они вдвоём окончательно и бесповоротно в пизде. И он не знал. Не знал, что действительность, которой он так избегал и страшился, вдруг настигнет его в лице лучшего друга. Чувства внутри противоречивые, неоднозначные, непризнанные. Шастун боялся. Реально боялся.

      Даже курить не хотелось. Запутанность во всей этой ситуации оставляла только желание скрыться ото всех и ни с кем не разговаривать. И было стыдно. Стыдно за то, что после такого отважного поступка Попова, которому признавать свою бисексуальность давалось в разы труднее, чем кому-либо ещё, он трусливо сбежал. Ему признались. Он сбежал. Как подонок. А потом ещё и заставил своими необдуманными действиями переживать, искать (а он был уверен, Арс искал), забирать пьяным. Дима уже написал ему развёрнутое матерное смс, состоявшее из возмущения, волнения и непонимания о случившемся между двумя корешами.

      Антон признавал, что поступил как самый настоящий кретин. Это давалось тяжело. Но ещё тяжелее было из-за того, что в разы сильнее пострадал не он, нет. А Арс. Тот, кто в самую последнюю очередь заслуживал такого отношения к себе. И, блять, Антон не понимал, почему он ляпнул ему такой ответ.

      Наткнувшись на самую, наверное, важную мысль за все последние сутки, а может и полтора года, он не успевает обдумать её. В дверном проёме поворачиваются ключи. И это значило только то, что Арс вернулся. А вместе с ним и их разговор.

      Арсению было морально тяжело находиться в их квартире. Он как можно дольше оттягивал момент пребывания домой: медленно шёл из универа до станции метро, медленно шёл от неё до дома, также медленно поднимался по ступенькам на второй этаж. Медленно разувался, вешал куртку, мыл руки. И как угодно ещё бежал от неизбежного.

      Антон оставался на своем месте, но отчетливо чувствовал, как сердце начинает биться быстрее. И когда на кухню зашёл Арс, с красными щеками от морозной погоды, он тоже понял, что как раньше уже не будет.

      Один сидел, другой стоял в двух шагах от него. И оба смотрели глаза в глаза. Молча и с одним пониманием для каждого. Антон видел то, какая печаль была в знакомых глазах напротив и чувствовал себя ещё более паршиво. Арсений видел то, как противоречиво взволнован и спокоен одновременно зеленый цвет и чувствовал, что по прежнему колышет что-то внутри от этих красок.

      Разговор начать решился первый.

      — Привет.

      — Привет.

      Было неловко и боязно. Всё, казалось, уже было высказано, поэтому исчерпанный перечень тем для диалога был заблокирован для обоих. Арсений очень хотел бы знать, как и на какие темы говорить с человеком, который в одночасье переворошил всего тебя изнутри. Сделать вид, что всё как и было? Молча уйти в свою комнату? Нет. Конечно нет. Ведь Арсений не мог оставаться в этом состоянии, а изменить его мог только лишь разговор. Поэтому он находит в себе силы сказать о единственном верном решении в его понимании.

      — Тох, слушай, — изо всех сил стараясь придать будничного тона своему голосу, он упускает одну маленькую деталь — говорящие глаза. И именно в них сейчас смотрел и всё понимал второй. — Я не давлю, ясно? Я никогда не буду давить. Мне бы очень хотелось вернуться во вчерашний день и изменить ход всех событий, лишь бы сейчас всё было как прежде. Я не хочу терять тебя. Но… Да блять…

      Судорожно вздохнув, лишь бы ком в горле не дрожал и не делал его искреннюю речь жалобной, он прикрыл глаза. Шастун напротив сжал кулаки под столом, лишь бы хоть как-нибудь унять поднимающуюся тревогу от слов друга.

      — Короче, Тох, я должен на время переехать. На неделю. Ну, пока что. Дать время тебе и себе. Мне не нужна взаимность, — враньё. Он просто смирился с тем, что не получит её. — Мне нужна наша дружба. Необходима. Я вижу только один единственный способ дать нам придти в себя и постепенно вернуться к привычному общению, — снова врет. Оба знают, что «привычного» вернуть невозможно. — И этот способ — временный переезд.

      Антон молча смотрит и давит острым клыком на свой язык в закрытом рту. Может прокусит его наконец, чтоб тот не доводил до таких обстоятельств больше никогда в жизни. Давит, лишь бы ему было больнее, чтоб хоть на чуточку ближе к тому, как Арсу. А внутри сердце колотится, да желудок в узел скручивается.

      Он не запретит. Он не воспротивится. С точки зрения рациональности, Арсений предложил самый разумный способ. Как и всегда, в принципе. И, нет, это не убегание от проблемы. Это возможность дать остыть своей голове, не травмируя друг друга ещё больше своим присутствием рядом. Мозолив глаза, живя на одной территории, раны не затянутся, а мысли не успокоятся. Но это только с точки зрения рациональности. А с точки зрения Шастуна — отпускать не хотелось. Да, пусть временно. Но они даже не будут нигде больше пересекаться, так как учатся в разных частях города. А когда Антон понимает, что не будет видеть Арса, ему… Ему нарывает? Как будто заноза. Болезненная. Ему не хочется. Но он упрямо решил, что второму об этом знать необязательно.

      Слишком много боли Антон доставил Попову. И слишком много доставит ещё, если будет каждый день рядом. Ему, блять, самому бы в конце концов в себе разобраться. И поэтому он дает время обоим, согласно кивая на чужие слова.

      — Где ты будешь?

      Арсений заранее знает, что ответ Антону не понравится.

      — У Иры. У неё сестра уехала на неделю и освободила одну комнату.

      Антон кусает себя за щеку и смотрит уже не на Арса, а будто сквозь него. Идея его переезда вызывала всё больше негативных эмоций. Признаться самому себе в том, что он ревновал, и ревновал уже давно (как только Ира пришла в их квартиру, когда Арс заболел, чтоб принести ему «важную тетрадь» по какому-то предмету) он смог сразу, но убеждал себя в том, что эта ревность дружеская, как знак того, что он не хочет переключения внимания лучшего друга на кого-то еще. И ведь в не токсичной ревности, как таковой, нет ничего плохого — она всего лишь сигнализирует о том, что человек дорог и его боятся потерять. Однако Антон уже догадывался, что здесь дело было в другом.

      Дальше разговор не шел. Арсений не знал, что хуже: то, что они не находят слов для продолжения диалога, или то, что он не услышал того, на что в глубине души до конца надеялся. За окном уже была кромешная темнота. Поэтому ничего более не останавливало его уйти из стен этой квартиры и дать себе вздохнуть.       — Прости, Арс, — летит в спину, когда тот разворачивается и идет в свою комнату, чтобы собрать необходимые на неделю вещи.

      Арсений не улыбается, на это нет никаких сил. Он даже не поворачивается к нему.       — Ты не виноват. Будь спокоен, я со своими чувствами справлюсь.

      Антон не знает, что ощущалось бы менее болезненно: вырывание всех зубов без анестезии или эти слова.

***

      Арсений складывает в спортивную сумку свои кофты, штаны, ремни. Забирает из ванной комнаты щетку и некоторые рыльно-мыльные. Идёт на кухню, с которой сразу после него ушел Антон, и снимает с полки с посудой любимую кружку, меняющую цвет в зависимости от температуры жидкости внутри. Взгляд останавливается на букете рядом, который был куплен позавчера и еще носил очень даже презентабельный вид. По–хорошему ему следовало бы подарить его пришедшей на помощь Кузнецовой, однако он твердо решил не забирать цветы с их постоянного места жительства. Без букета кухня смотрится еще более мрачной и пустой. Без букета Антону будет совсем одиноко. И пусть тот вряд ли согласится подрезать стебли и менять им воду, пока его нет, Арсений ведь ещё сюда вернется.

      В шесть вещи были уже полностью собраны. На улице было словно ночью. Зимой всегда очень рано темнеет, но сегодня Арсению казалось, что тьма была повсюду: за окном, в их квартире и даже внутри его обесточили. Не включая света, он обувается. В приложении такси его оповестили, что машина приедет только через семь минут.

      Завязав шнурок на левом ботинке, он выпрямляется и пугается высокой фигуры в двух шагах от него стоявшей. Он, будто будучи отключенным от реальности, не услышал, как Антон подошёл.

      Молча стоя напротив друг друга, глаза сквозь темноту ищут глаза. Находят и примагничиваются. У Антона глаза светло-зелёные, почти травяные, но сейчас, без света, они едва-едва видны. У Арсения глаза насыщенно-синие, но сейчас они практически бесцветны и тусклы. Тихо повсюду, едва слышно глубокое дыхание обоих. Тишина не гробовая, а натянутая, напряжённая. Она не может быть прерванной и не прерывается. В ней молчаливые гляделки двух пар нечитаемых глаз затягиваются на минуту, две, три. И каждый не находит объяснения этому. И продолжает смотреть.

      Наверное, обычно в такие моменты, люди думают о красоте глаз, или об их уникальном цвете. В их ситуации это можно было делать только по памяти, ибо темнота поглотила всё, и едва лишь позволяла видеть силуэты друг друга и незначительные детали внешнего вида. Антон думает, что арсовы глаза не только потускнели, но и почернели от расширенного зрачка. Антон думает, что это красиво, даже не видя знакомого цвета. Антон думает, что пульс учащается не только у него одного. Антон думает, что либо сейчас, поддавшись необдуманному искушению, либо никогда и тянется вперёд.

      Когда в Арсения врезается тело друга, а после их губы соединяются, он чувствует, будто внутри взрываются органы. Как будто все его нутро подрывают гранатой. Тысячи иголок колют его изнутри, и он покрывается мурашками. Арсений никогда не думал, что обычные соприкосновения губ могут за долю секунды выбивать такие эмоции. И он даже не сразу понимает, как так выходит. А когда до него доходит реальность происходящего, словно с цепи срывается. Берет высокого за плечи, цепляется за них, как за спасательный круг, прижимает ближе. Страшно так делать. Думать, что они друзья ему некогда. Потому что одному только Богу известно то, сколько раз он представлял себе этот момент. И представляя, он никогда не надеялся на то, что его тайное желание сбудется. Даже несмотря на то, что это временно, и он так или иначе уедет. И точно будет винить себя. Но думать не хотелось, а в этот момент и вовсе не моглось. Его фитиль, погасший внутри, словно поджигают, и он снова светится. Он касается, а его касаются в ответ. За щеки, за шею, за плечи и спину.

      Шастун проталкивает язык в чужой рот. В его голове только мысль о том, что ему нужно больше. Язык находит другой язык и требовательно с ним сплетается. Начинает давить. И много щекочущих бабочек наполняет живот, когда ему отвечают. Руки летают по арсовой спине, и куртка под пальцами тихонько шелестит. Чужой язык становится требовательнее. Начинает скользко касаться губ, потом снова погружается в горячий рот, одновременно мягко и напористо проводя по деснам, зубам, нёбу. Антону сносит крышу с этих движений. Он воспламеняется и придавливает своим телом Попова к стенке. Вжимается грудью, тазом, бедрами. Атласная клетчатая пижама на его теле сминается в районе талии. Во рту становится еще горячее.

      Попова ведёт, как будто ему под кожу вкололи убийственную дозу какой-то наркоты. Они оба сейчас однозначно не в здравом рассудке, но мысль о том, что инициатором сего безумства был Антон заставляет поджилки трястись от желания. Ему нужна ещё одна доза.

      Внутри, словно бабочка из кокона, тихонько начинала вылупляться надежда. Арсений сразу же придавил её тапком. И продолжил отвечать на всё более яростные проникновения чужого языка в его рот. На месте раздавленной бабочки образовалась кровавая рана. Но даже на неё ему сейчас было плевать. Лишь бы не заканчивалось то, что будет иметь свои последствия, как только остановится.

      Когда чужие пальцы решительно начинают спускать собачку на куртке вниз, на телефон приходит уведомление, оповещающее, что машина уже ожидает его у нужного подъезда. Арсений подскакивает на месте от этого звука. Рот покидает чужой мягкий язык. Становится пусто. Причём везде и сразу. Причём у обоих.

      Антону страшно попросить послать к хуям это чёртово такси, эту чёртову Кузнецову и даже этот чёртов день. Антону страшно, что он правда хочет это сделать. Антон, блять, хочет выть от досады, потому что он уже столько раз обидел Арсения. И этим поступком, наверняка, только лишь обнадёжил.

      Антон считал себя уёбищем, а на него всегда смотрели глазами-океанами, как на солнце.

      А теперь Антон смотрит, как арсовы глаза больше не ищут его. Антон просит всех богов мира, чтобы он не уезжал. Антону страшно, что если он сейчас не предпримет что-либо, то больше никогда не коснется пока ещё реального Арсения в шаге от него. Антон смотрит на то, как дверь за тем закрывается. Антон вдруг осознает, насколько больно вчера было Арсу. Бумеранг, друзья, действительно штука непредсказуемая.

      И Антон оседает на пол. И плачет, как маленький ребёнок. Его слёзы никогда и никто не видел. В этот раз получается также. Но он бессилен, он не может прекратить. Сердце бешено стучит: «верни-верни-верни». Разум перекрикивает: «поздно-поздно-поздно». В его жизни разум всегда преобладал над сердцем.

      А тем временем, по лестничной клетке, стремглав бежал тот, у кого разум никогда не мог перекричать сердце. В этом и заключалось их отличие.

      Арсений глубоко дышит морозным воздухом. Никак не может надышаться. Резкое осознание случившегося вдруг накрывает его. Потому что это ничего не значило. Потому что ему нельзя было растворяться в том, что стоял напротив. И это намного больнее, чем он думал. Лучше бы его ударили.

      Только в машине удушающие слёзы накрывают его. Арсений тоже редко плакал, еще реже — на людях. Но сейчас остановить поток было невозможно. Адреналин, эмоции, желание, чувство использованности. Убийственная смесь из всего, что относилось к зелёным глазам. Не его глазам.

Ты меня по-французски, я по-английски Уйду, чтобы не ранить тебя, Но останусь близким.

      Строчки сами его находят. Он быстро печатает их в заметки, смотря в экран сквозь пелену.

      А пару кварталов назад у другого — своя шарманка.

Ты меня в клочья, я тебя — молча, Прошу, звони мне, Только если очень срочно.

***

      Жизнь без Арса была не такой, как раньше. Завтрак перестал магическим образом сам появляться на плите. Носки окончательно растерялись по одному от каждой пары. Розы начали вянуть. Антон даже испугался этого сначала. Залез в ютуб, стал рыться среди множества видео на тему «как ухаживать за розами в вазе?». Вроде помогло. Веник ожил.

      Несколько раз хотелось позвонить ему. Но очень боялся, что своим возвращением сделает только хуже. Он не имел никакого права ранить его в очередной раз. Поэтому смелости, чтоб объявиться снова, не было.

      Но впервые Антон узнал, каково это — скучать по человеку. Антон вообще был тем типом людей, которые наделяет слова просто огромным смыслом. Типом людей, которые обходятся «привет, дурик» или «ты хороший человек» вместо «я люблю тебя». Они не скажут «скучаю» тому, кто не пробирает до самой глубины души одним своим существованием. Арсению он бы сказал. Но (см. предыдущий абзац).

      Тяжелее всего теперь было принять то, что он оттолкнул именно того, кого любит. А Антон никогда не признавал в себе подобных чувств. Ему правда было проще обходиться «хорошим человеком», нежели «любимым человеком». А Арс, Боже, да он даже не находил себе места, когда представлял, что он чувствует. Потому что Арс не умеет обходиться «хорошим человеком», когда так сильно любит. А любит Арсений и правда сильно. И никого иного, а именно лопоухого, местами нелепого, длинного и такого безалаберного в отношении всего живого человека. Человека, крикнувшим о невзаимности, когда больше всего в тот момент хотелось обнять и не отпускать.

      Антон иногда не находил объяснения своим поступкам. Да, он был умён, да ещё и не по годам. Но недостаточно для того, чтоб брать на себя ответственность за чувства к кому-то такому близкому. Ему было спокойно быть друзьями, даже если под боком живущий выглядел как мечта, поступал как мечта, и так неуместно и не вовремя признался ему. Антон бы с радостью не наживал себе лишних проблем, потому что правда умён, но у Антона разум преобладал над чувствами.

      Страх за этого человека сжирал изнутри и очернял всё его существование. Бездействие в их положении не являлось истиной в последней инстанции, пусть оно и было уместно. Но оно не помогало, не давало ответов на вопросы, зато с огромным успехом калечило убеждённость в том, что правильнее было уйти. Теперь говорить было не о чем: от Попова не поступило ни одного признака, говорящего бы о том, что он нуждается сейчас именно в том, кто его отверг. Может быть Кузнецова скрасила его будни своим присутствием рядом. Антону плохеет после такой мысли.

      Ожившие цветы напоминали без конца о том, что в квартире одиноко и холодно. Отсутствие синей кружки на крючке для посуды, как один из утраченных элементов, символично сигнализировал: скоро я, возможно, буду пустовать на постоянной основе. Всё окружало мраком и снег за окном, неуместно сыпавший и не останавливающийся ни на мгновение уже третьи сутки, начинал раздражать.

      Антон не помнил, как быстро в его руках оказалась ложка для обуви, а после заменилась на банку пива. Не помнил того, как его слегка начало вести и того, как в пьяную голову пришла мысль, которая казалась единственной гениальной, чтоб заявить о своих пьяных извилинах. Но очень хорошо помнил ту решимость, которой никогда раньше не знал в себе, и обретённую на некоторое время ответственность, так недостающую ему несколько дней назад. И стоя на остановке, пошатываясь и отряхаясь от насыпавшего в капюшон куртки белого снега, он подумал о том, что этот вечер перестаёт быть томным.

Ну а пока не готов тебя я потерять, А может и никогда не буду я готов. Только от одной мысли, что я не с тобой, Меня кидает в сторону снова и снова.

***

      А тем временем, ютясь в мешковатую кофту красного цвета, Арсений дописывал конспект по экономике. В комнате пахло чаем каркаде и блинами. Кузнецова продолжала демонстрировать ему свои кулинарные способности, несмотря на то, что Арсений не обнадёживал её лишний раз тем, что у них и правда могло бы что-то получиться. Но Ира, заняв позицию любезной подружки, наверняка думала, что всему своё время, поэтому не докучала своей компанией или лишними расспросами, касаемо переезда на её жилплощадь. Этого Арсу было вполне достаточно. К тому же готовила девушка и вправду отменно.

      Щёлкнув ручкой, он удостоверился в том, что вся домашняя работа теперь выполнена в полном объёме. Протёр глаза, погасил лампу. Откинувшись на спинку выдвижного стула, он в кромешной темноте смотрел в окно и дышал в такт падающему снегу, чтоб обуздать непрекращающуюся тревогу внутри. И как бы не старался, не мог с ней справиться.

      Перед глазами плыло, времени было всего лишь восемь вечера, но уже очень сильно клонило в сон. Он устал генерировать мысли, он устал идентифицировать чувства, он разучился находиться в одиночестве. Всегда, даже если физических тел рядом не предвиделось, рядом находился тот, чьё имя нельзя называть (хотя бы ещё ближайшие три дня). Какая же откровенная ложь. Как можно не называть его имени, если всё внутри пропитано его существованием и признаками существования их некогда счастливых воспоминаний.

      Зелёного цвета зимой недостаточно. Ему же его теперь недостаточно вдвойне. Втройне. Гиперболизируя свою утрату, он задумался о том, в какой момент жизни слово «зелёный» стало вызывать в голове оттенки его глаз. До того вдруг стало тошно с самого себя и своей сопливости, что аж ещё больше дремота накатывает.

Мы иногда не спали по ночам, И всегда говорили ни о чём. И каждый день наши танцы глаза в глаза Делали нам очень горячо.

      Записывает в заметки в ту же папку и ставит точку. Едва пальцы тянутся к боковой кнопке выключения, дисплей освещается новым сообщением. Уставшие глаза не придают этому значения до момента, пока не пробегаются мельком по содержанию. Сон как рукой снимает. А он думал, что ничего уже не остановит его от воссоединения с кроватью, заправленной свежим фиолетовым постельным бельём.

      «Он снова пьяный. Забери его, ебан бобан, пока он не разнёс мне всю квартиру. Ебаные вы голуби блять».

      Позов как всегда был крайне вкрадчивым и тактичным.

***

      Когда в дверь раздался стук, Антон сразу же напрягся и постарался сделать максимально не соображающий взгляд. Пока Позов (на этот раз без компании Ильи) шёл открывать предсказуемому гостю, он мысленно торжествовал с того, насколько всё идёт по его плану.       — Иди одевайся, пьяная голова.

      Лежащий на гостевом диване Антон, будучи вжившимся в роль до одури пьяного и бестолкового человека, только мазнул мыльным взглядом по знакомой шевелюре цвета вороньего крыла, появившейся в коридоре, и отвернул свою голову к стенке, дабы не выразить блеском своих глаз то, что он уже как второй час трезв, и от него всего лишь несёт остатками влитого спиртного, а глаза вдруг засветились только оттого, что он снова увидел его.

      Арсений, как только зашёл в квартиру, увидел восхитительной красоты лицо. Разгорячённые красные щёки. Приоткрытый пунцовый рот, с пухлыми, вздувшимися от алкоголя губами, слегка покусанными и в маленьких трещинках. Лихорадочно сияющие глаза, где зелень стала на пару оттенков светлее обычного. И пшеничные взлохмаченные кудряшки волос. Привычные черты выглядели знакомо, но необыкновенно. То ли оттого, что он жутко соскучился. То ли… А второго «то ли» и не дано. Всё было очевидно.

      Когда Шастун показательно отвернулся от стоявших в прихожей друзей, Арс почувствовал, как медленно, но верно внутри всё оживает. Он видел его лишь считанные секунды, едва переступив порог, впервые за все последние несколько дней, и всё равно, даже просто лицезрев ближнего, дышать стало легче.

      Он подошёл к дивану и облокотился на него одним коленом. Лежавший перед ним Антон по ощущениям даже перестал дышать, когда рядом промялась мягкая поверхность. Потом красного худи коснулась большая горячая рука. Забавно, но по какой-то случайности они оба оказались в красных кофтах, практически одинаковых оттенков. Антон постарался что-то невнятно и максимально пьяно пробубнить, когда его пододвинули к краю дивана и попытались поставить на ноги. Нести на себе тушу Шастуна Арс не собирался. Зато приземлить его на пол и одеть (по возможности) было необходимо.

      Антон испугался, что выдаст себя с поличным, если прямо сейчас без слов начнёт плавиться под касаниями чужих рук, которые, приобнимая, вели его в прихожую. А этого сейчас хотелось сильнее всего. Была б его воля, он бы завалил на другую половину дивана того, кто как и всегда прежде бросился спасать его, невзирая на зияющую дыру между ними. И обнимал бы. А его, возможно, обнимали бы в ответ. Арсений думает об этом же, и даже не боится того, что от запаха алкоголя его бы воротило, и он не подпустил бы к себе ни на метр кого-то ещё такого же пьяного. Но от Антона несло не как в прошлый раз. Это даже радовало.

      Отыгрывая роль, Шаст всё-таки одевается, помогая старающемуся над ним Арсу. Позов молча наблюдает за этой комичной картиной, не содействуя и не влезая. Внутренне он уже давно обо всём догадался. И теперь он только лишь даёт время двум своим корешам, предпочитая просто наблюдать со стороны.

      А внизу, скорее всего, их до сих пор ждёт такси. И, скорее всего, сегодня Арс не уедет ночевать к Кузнецовой. Скорее всего, всё даже пойдёт по антоновому плану. И если это так, то уже завтра он, скорее всего, проснётся рискнувшим и счастливым.

***

      Пропуская вперёд шатающегося Антона, Арсений закрывает входную дверь на замок. На удивление, повернув голову, он увидел уже снявшего с себя куртку (без каких-либо происшествий) и разувшегося (точно также) друга. Он молча стоял и смотрел в ответ. И тогда Арсений увидел, что глаза напротив были практически полностью ясны и вразумительны. То, что он начал догадываться обо всём и сразу, не ускользнуло и от Антона. Но было уже поздно.

      Притянув к себе за карман на груди куртки, Антон в одночасье сократил всё расстояние, привычное для двух их тел, преодолев границу «очень близко». Он буквально вжал в себя того, в чьих глазах с каждой долей секунды всё больше разрастался огонёк понимания всего происходящего.       — Значит, ты решил так немудрено украсть меня, даже не воспользовавшись ни одним из средств связи? Только лишь своими восхитительными актёрскими данными, о которых я и не догадывался?       — Почему же не воспользовавшись? — тот, что выше, плавно, но за доли секунды прижал спину Попова к стенке, по прежнему будучи вжатым в него, и практически соприкасаясь подбородками. — я думаю, Дима — очень даже неплохой телеграф для нашего времени.

      Хихикнув, будучи окрылённым от накаляющихся и затаившихся внутри ожиданий дальнейших действий, Арсений позволяет себе положить руки на чужие плечи. Он не был обижен. Он забыл обо всей боли, как только повернулся от чёртовой входной двери к затаившемуся, хитро прищурившемуся парню. И прямо сейчас он не отрываясь смотрит на то, как в чёрных зрачках напротив заживо сгорают все остатки усталости и ненависти к окружающему миру без его присутствия. На смену им приходит нечто томное и крылообразное, побуждающее к таким необдуманным, но самым желанным на свете действиям. Он видит, что скучал. Он сам скучал тоже.

      Поволока в синих глазах как спусковой крючок, и словно оголодавший, Антон бросается на чужие губы. Неуместно мягко, но напористо целуя, он буквально пьянее, чем все разы в жизни, что когда-либо напивался до беспамятства. Голову ведёт, как от самого крепкого алкоголя, заправляемого самым крепким табаком, и это неописуемые эмоции. Шастун даже боится вспомнить, насколько тускла была его молодость, его существование, его мир, пока он не сцепился с этими губами. Внутри подкидывало от нежности, от страсти и от накатывающего желания овладеть.

      Овладеть рассудком. Овладеть физическим телом. Соприкоснуться с душой и овладеть и ей тоже.

      Куртка летит прочь, впрочем как и обувь, и шапки, и красные кофты. Два нежных тела, два оттенка молочной кожи, со своей картографией родинок. И две пары глаз, которые открыты лишь для того, чтоб не идти наощупь в темноте до ближайшей комнаты. Ближайшей, кстати, оказывается арсова, с заправленной кроватью, постельное бельё которой пропитано запахом вишнёвого ополаскивателя. И два тела приземляются прямо на неё, на несколько секунд разрывая связку губ, зато смагничиваясь глазами.

      И всё становится понятно, как дважды два. Вся взаимность. Вся тщетность переживаний о том, «как у них всё сложится потом». И целуя уже по истине любимого человека, физическое тело словно испаряется, оставляя только оголённую оболочку и душу. И души правда целуются. Души едины. Это другие ощущения. Несравнимые с безудержной страстью и быстрым сексом в кабинке прокуренного клуба. Ради этого стоило побороться.

      Арсовы губы накрывают бьющуюся венку на чужой шее. Прислушиваясь к ее пульсации, он начинает легонько прослеживать выпуклость, идя до ключицы и возвращаясь обратно. И лебединая шея до безобразия сильно влечёт. В особенности впадинка под мочкой уха, у соединения этой шеи с челюстью. Туда-то он и нацелился. И попал. Это было понятно по протяжному мычанию, раздавшемуся в тишине комнаты, и мурашкам, которые он теперь чувствовал кожей на губах. Кажется, уязвимое место найдено, и теперь, возвышаясь над нежным телом, практически беззащитным и таким соблазнительным, Арсений чувствовал себя всевластным.

      Мягкая кожа, заключённая в плен чужих губ, зубов и языка, краснела, то ли от румянца, то ли от кровообращения в тех местах, где Попов был усерднее, чем на всех остальных участках. Бордовые отметины ближе к впадинкам уже стали проступать. И если Арс скажет, что это не заставило его внутри по-собственнически торжествовать, он открыто соврёт.

      Его следы были везде: начиная впритык к линии челюсти, вдоль и поперек покусанной и вылизанной, вплоть до низа рёбер, проступающих на бледной коже, и таких же мокрых и поцелованных по всей окружности, как и путь, пройденный до них.

      От стен отлетали громкие мычащие звуки. Лаская слух, не боясь громкости, они поджигали внутри Арса что-то с пометкой «огнеопасно», и заливали всё щедро бензином. То, как его распаляли чужие стоны и полустоны, в полной мере ощущала лебединая шея, терзаемая чужим ртом и мурашками. И Шастун не стыдится быть услышанным. Порочно-невинный и до ужаса чувствительный. Сборище химикатов, реактивов, всех несовместимых чувств. Ходящее огнестрельное оружие. Он был опасен тем, что даже не прилагал усилий, чтоб вызывать такую гамму вкусов внутри. И был настолько прост, что кажется, словно ты озабоченный подросток, и тебя впервые окутали чьи-то феромоны, когда ты смотришь на него сверху и думаешь, как сильно желал этого.

      Сколько длилась взаимная пытка — неизвестно. Растворившись в моменте, просто хотелось умереть от восторга, вызываемого всеми касаниями, взглядами, звуками. И это был только их момент. До которого они добрались, и который они заслужили.

Такси туда и обратно. Я знаю, что будет завтра. Ну а пока на пороге не стой, Не хочу целоваться в парадной.

***

      — Если ты ещё раз куснёшь меня в шею, пока в соседних комнатах спят наши друзья, то я обещаю тебе, Попов, слышишь, я обещаю, что укушу тебя точно также, но в разы сильнее, и твоя кровь хлынет из артерии, а я выпью её всю окончательно.       — О, думаю, это не так страшно. Ты пьёшь мою кровь уже на протяжении шести месяцев, начиная с двадцать третьего января, а то и раньше, но делаешь это, как бы, даже без телесного контакта.

      Антон хмурит светлые брови и щипает лежащего рядом за голый бок, показывая своё возмущение, но всё равно улыбается, будучи обезоруженным перед тем, кто лежал в нескольких сантиметрах от него.

      Они с друзьями выбрались на природу, дабы отпраздновать успешное завершение учебного года в университетах. И их друзья до сих пор не знали о том, что эти двое уже давным давно не просто живут на одной территории вместе, а медленно, но верно пишут свою историю, знают множество детских травм друг друга, помнят слёзы от откровений друг перед другом, и каждый сантиметр тел, в конце то концов, уже изученных друг другом вдоль и поперёк, тоже хорошо знают. В январе они не хотели торопиться, а теперь они боятся того, что слишком припозднились. Но это не так страшно, ибо все, кому оба действительно доверяли, уже самостоятельно догадались об их умалчиваниях, и, кажется, даже спокойно принимали их в новом статусе.       — И в конце концов, я же не виноват, что ты всегда такой громкий, Тош.       — Какого чёрта, Попов, ты так говоришь, если знаешь, что я такой громкий, как ты выразился, только если ты касаешься своими блядскими зубами моей шеи.       — Блядской шеи.       — Ну пусть так.

      Оба многозначительно замолчали на один момент, пялясь глаза в глаза, полные смешинок, но упорно пытаясь держать серьёзное выражение лица. В итоге Шастун не выдерживает первым и юркает под бок, рукой обнимая за грудную клетку того, от которого спустя столько времени всё равно захватывает дыхание, как будто они даже ещё не вместе.

      Июльское солнце уже вовсю палило, тридцатиградусная жара нагревала каждый уголок комнаты, и даже кондиционер, который предусмотрительный Арс не позволял включать сильнее температуры дуновения лёгкого майского ветерочка, дабы не продуло, абсолютно не спасал ситуацию. Поэтому им приходилось спать в одном нижнем белье, что всё такой же предусмотрительный Арс, очевидно, предусмотрел, поэтому теперь на шее его спутника красовались кровоподтёки и бордово-розовые отметины.

      Безмятежность и неизменная безопасность в компании друг друга охватили их, когда оба наконец закрыли сессии и со спокойной душой выдохнули. Впереди ожидали два месяца, наполненные бешеной жизнью, страстью к ней и друг к другу, свободой и искренней, безумно сильной любовью.

      А дальше ждала жизнь, полная поездок на такси туда и обратно, да ещё и в разных направлениях. Букет роз белого цвета, украшающий кухню. Поцелуи в шею до самого утра.       И безостановочное осознание того, что безграничная и всеобъемлющая любовь действительно стоит всяких трудностей, ведь правда?