LostMen

      Прошлым вечером Тосон практически не пил, потому встретил утро с трезвым рассудком и без головных болей. Однако Шимазаки кажется, что вчерашние события всё ещё не отпускают его, со всех сил цепляясь ему в горло. На протяжение всей ночи журналисту досаждали бесчисленные видения, в которые были вплетены обрывки пережитого, отчего Тосон беспрестанно ворочался, а затем проснулся с первыми лучами солнца, непривычно рано даже для самого себя.       Смирившись с бесследным исчезновением сна, Тосон поднялся с постели и спешно собрался в столовую, надев брюки, небрежно накинув рубашку и сунув ноги в лежащие у входа тапки. Перед самым выходом Тосон на секунду замер, кинув взгляд на лежащие на тумбе ключи и вспомнив первый на своём веку опыт обнаружения литератора в шкафу. Однако очередной вторгнувшийся в комнату луч раннего солнца отогнал мысль запереть комнату.       Заходя в столовую, Тосон вновь убедился в своём слишком раннем пробуждении. Шимазаки оказался первым автором, пришедшим сегодня на завтрак. Но журналист нашёл в этом и свои плюсы — он получил привилегию выбрать самое, на его взгляд, удавшееся блюдо.       Шимазаки тянул время за завтраком, насколько мог. Автор разглядывал свою тарелку и её содержимое, мысленно пытался в мельчайших подробностях описать внешний вид заведения, задумывался о том, что в устройстве Библиотеки интересует его больше всего. На самом деле, вопросов у Тосона накопилось немало, он даже стал выписывать их в отдельной тетради, дожидаясь того часа, когда сможет воспользоваться ею по назначению. Однако Шимазаки предполагает и расклад, согласно которому попавшийся журналисту сотрудник Библиотеки сбежит в ужасе, лишь увидев общее количество исписанных листов этой самой тетради.       Покончив с завтраком, Тосон наконец-то решил, чем же ему следует заняться. С момента выхода дебютного выпуска журнала у Шимазаки накопилось достаточно материала, чтобы приступить к работе над вторым. Осознание этого заставило Тосона довольно ухмыльнуться. Убрав посуду, автор, преисполненный мотивацией, выдвинулся из столовой обратно в комнату.       Добравшись до цели, Шимазаки запер за собой дверь, отодвинул тумбу в угол помещения и принялся резво раскладывать на полу все необходимые для работы принадлежности. Тосон выбрал такое рабочее место неслучайно. Стол автора всё ещё остаётся завален другими бумагами, так же необходимыми Шимазаки, в том числе и для создания нового выпуска журнала, однако мешающими комфортному расположению всех прочих предметов. И, ко всему прочему, для работы подобного масштаба литератору нужно как можно больше свободного места. Поэтому создание выпуска на полу звучит для Тосона наиболее логичным вариантом.       После завершения подготовки своего места работы, Шимазаки приступил к структуризации всего материала. Это заняло не так много времени, поскольку Тосон решил идти согласно хронологии событий. Автор лишь поделил произошедшее на блоки. Разобравшись с содержанием, Шимазаки подскочил к столу и выцепил оттуда несколько исписанных листов, а также фотографию каппы, подаренную Льюисом, положив этот писательский арсенал на пол, напротив себя. Перепроверив материалы, Тосон с горящими глазами принялся переносить записи в пустую тетрадь.       И вот, прямо сейчас, Шимазаки заканчивает работу над третьим экземпляром выпуска. Тосон не знает, как долго он тут сидит. Когда речь заходит о любимых делах автора, он теряет счёт времени. Однако литератор предполагает, что он работает уже на протяжение полутора часов, если не двух. Число подготавливаемой тетради наталкивает Тосона на закономерную мысль:       «А ведь совсем скоро мне предстоит работа над третьим выпуском… — задумывается Шимазаки, ставя точку на последней странице экземпляра, а затем разминая уставшие пальцы. — Стоило бы подумать, что войдёт в него».       В сознании журналиста возникает образ Чуи, ставшего вчера самым приоритетным интервьюированным для Тосона, не считая личностей вроде Алхимика или какого-либо важного пятна. Ещё бы! Ведь поэт столкнулся с обоими вариантами этих желанных респондентов, и этот факт имеет все возможности стать настоящей сенсацией. Шимазаки остаётся лишь склонить автора к бесценному интервью, и тогда сюжет для следующего выпуска будет готов.       Тосон настолько сильно погружён в мысли о предстоящей сенсации, что не сразу осознаёт, что в его дверь уже несколько раз постучали. Автор неторопливо встаёт и подходит ко входу, отворяя дверь. На пороге стоит Чуя, нервно топающий ногой.       — Ты чего так долго не открываешь? — спрашивает Накахара, приподнимаясь на носки и заглядывая за журналиста. — И чего на полу делаешь?       — Помяни чёрта, он и появится… — задумчиво протягивает Шимазаки.       — Хочешь сказать, что я чёрт? — переспрашивает Чуя, сжимая ладони в кулаки. — Нарываешься?!       — Ох, вовсе нет. Всего лишь использовал подходящее выражение, — с неизменным выражением лица отвечает Тосон. — Только что вспоминал, что ты мне интервью ещё должен… Не за этим ли пришёл?       На последнем предложении журналист ухмыляется, заглядывая Чуе в глаза.       — Ещё чего! — фыркает Накахара, скрещивая руки и слегка отворачиваясь. — Я не настолько отчаянный, чтобы целенаправленно к тебе на интервью ходить. Ты меня и без этого совсем скоро доконаешь настолько, что у меня выбора не будет.       — Это правда, — с улыбкой соглашается Тосон.       — Я к тебе вот с каким предложением, — начинает объяснять Чуя, возвращаясь к истинной причине своего визита. — Вчера мы столько всего пережили и чуть было не померли, что, я считаю, наш триумф следовало бы отметить. Нам нужно организовать праздник в честь нашей победы. Я даже набросал примерный план действий — обставим главный зал, приготовим закуски и будем угощать других авторов, любезно принимая похвалу. Конечно, хотелось бы, чтобы другие нам всё это устроили, но, видимо, придётся брать дело в свои руки. Приготовлениями займёмся мы, «Заблудшие».       Накахара переводит дыхание и выжидающе смотрит на Шимазаки.       — Это ведь просто очередной повод напиться, да…? — спрашивает Тосон после паузы.       Поэт не сразу реагирует на фразу Шимазаки, на несколько секунд оказываясь в ступоре.       — Что? Нет! — обиженно восклицает Чуя, приходя в себя, а затем хлопая ладонью по груди. — Это предложение идёт от чистого сердца! Мы заслужили чего-то большего, чем просто засесть в баре на час, как это было вчера. Нам нужно событие, достойное наших достижений!       Чуя замечает, что Тосон продолжает сверлить его своим взглядом, оказывающим давление и словно призывающим автора говорить начистоту.       — …Ладно-ладно, — добавляет поэт, вздыхая. — Выпить в мои планы тоже входит. Тут ты меня подловил. Доволен?       — Ага.       Накахара раздражённо цокает языком.       — Ну так ты со мной вообще? — возвращается к теме Чуя.       Шимазаки оборачивается на своё рабочее место, прикидывая что-то в голове.       — С удовольствием составлю тебе компанию, Чуя. Только вот одно условие… — уголки рта журналиста расплываются в хитрой улыбке. — …Ты наградишь меня драгоценным интервью.       Поэт на мгновение закатывает глаза.       — Ну, я должен был догадаться, что этим дело и закончится, — отвечает Накахара. — Ладно, уговор. Будет тебе интервью.       Тосон с довольным видом протягивает Чуе руку, на что поэт пожимает её.       — Уговор, — повторяет Шимазаки, не выпуская ладони Накахары.

***

      — Послушай, Шимазаки. Мы тут уже целый час носимся с этими декорациями. Может, отдохнём?       — Неужто уже устал?       — А ты нет?!       Не дожидаясь ответа, Чуя облокачивается о стену и глубоко выдыхает, не переставая удерживать ватман и едва заметно размахивать им. Накахара задирает голову, чтобы в полной мере оценить проделанную за это время работу.       Ввиду просторности зала было решено обосноваться в одной из его частей, в непосредственной близости со стенами. Когда Тосон настаивал на выборе подобного места, Чуя ещё и подумать не мог, что именно взбрело в голову неутомимого журналиста, и что именно он задумал поручить Накахаре. Перед осуществлением плана Шимазаки автор также помог Тосону сдвинуть несколько столов и стульев в единую композицию и найти в окрестностях Библиотеки вещи, хоть сколько-то подходящие для облагораживания пространства и придания тому атмосферы праздника. И вся эта беготня вкупе с поручением Тосона утомила Чую настолько сильно, что поэту начинает казаться, что ещё немного, и он точно потеряет всякое самообладание, бросив приготовления куда подальше.       И сейчас Накахара, прислонившись к стенке, стоит с результатом своей усердной работы, чувствуя подступающий голод, видимо, решивший сразить его наповал.       — Ладно, ты прав, — прерывает мимолётную тишину Тосон. — Нам стоит сделать перерыв. Мы могли бы сходить в столовую к Осаму и Ранпо. И заодно проверить их. Думаю, за это время они что-нибудь уже приготовили.       Чуя недолго думая кивает, отгоняя навязчивые мысли о том, какая именно еда ждёт его в столовой. Вспоминая о совместной готовке омлета, Накахара предполагает, что и в этот раз сможет попробовать что-то вкусное. Вне зависимости от того, какое это блюдо. Чуя с нетерпением подходит к краю стола, готовясь положить туда ватман, но поэта останавливает голос Шимазаки:       — А! Прежде, чем мы пойдём… Покажешь, что уже сделал?       Руки Накахары останавливаются в паре сантиметров от стола, после чего поэт поворачивается к Тосону, продолжая удерживать рулон крупной бумаги.       — Я предупреждал, что художник из меня такой себе, я в первую очередь поэт, так что не жди от меня каких-то чудес, — произносит Чуя, будто бы адресуя сказанное в том числе и себе, медленно разворачивая ватман и снова заглядывая в его содержимое. — Что получилось, то и получилось.       Накахара совершает максимально быстрое действие, раскрывая рулон полностью и разворачивая его к журналисту. Обращая внимание на Шимазаки, Чуя замечает, как на лице автора проскакивает едва уловимая улыбка.       На рисунке довольно схематично изображена четвёрка авторов, руки которых представлены сплошными палками, удерживающими такое же упрощённое оружие. В левой части ватмана лежит пятая фигура, явно принадлежащая поверженному демону, нахмурившему широкие брови и открывшему рот, занимающий половину его лица. Верхнюю часть изображения занимает огромная, грубо выполненная надпись: «Так будет с каждым пятном!», а сама картина небрежно окрашена ручкой и найденными вместе с декорациями мелками. Недостаток всех цветов Чуя пытался компенсировать наложением нескольких имеющихся оттенков друг на друга, однако библиотечные мелки, как показала практика, не созданы для подобных экспериментов.       — Это чудо, что я вообще закончил этот рисунок до конца, — комментирует Накахара. — Ты бы знал, сколько раз мне хотелось его скомкать и выкинуть к чертям!       — Скажу честно, я бы не сделал лучше, — отмечает Шимазаки, наклоняясь и всматриваясь в изображение. — В любом случае для нашего празднования пойдёт.       — Если бы персиковый ублюдок не отвечал бы за еду, мы могли бы попросить его что-то изобразить, — произносит Чуя, задумываясь. — Я что-то слышал о его увлечении рисованием…       — А ты достаточно много о нём знаешь, — с усмешкой протягивает Шимазаки. — Вы гораздо ближе, чем я мог изначально подумать.       Накахара тут же вспыхивает.       — Я всего лишь давно с ним знаком! — восклицает поэт. — Ты бы на моём месте тоже много знал о нём.       — Возможно, — отвечает Тосон, уже направляющийся к выходу из зала.       Спохватившийся Чуя быстро следует за журналистом.

***

      В столовой на удивление тихо, отчего пришедшие авторы даже на секунду задумываются о том, что их друзья уже покинули это место. Однако отдалённый звук шагов из кухни вмиг рассеивает это сомнение.       Накахара просовывается через открытую дверь, обнаруживая Ранпо и Осаму, расположившихся на стульях.       — Дорогие друзья! — произносит Эдогава, взмахивая рукой с цилиндром. — Вы как раз вовремя, наш кулинарный шедевр готов!       При этих словах Чуя тут же проходит вглубь помещения и оглядывается.       — И где же ваш «шедевр»? — недоумевает автор, не найдя оного.       Ранпо приближается к столу, накрытому тонкой тканью, и, достигнув его, торжественно сдирает ткань, демонстрируя блюдо Чуе и только что зашедшему Тосону. При виде еды Накахара меняется в лице, теперь отражая эмоцию, противоположную предвкушению от приготовленного.       «Господь… Что это?!»       Под тканью оказывается несколько крупных и аккуратных онигири, техника исполнения которых отличается некой утончённостью. Но вместе с тем блюдо включает одну деталь, которая и вызывает у поэта уйму вопросов.       — Так, а почему они синие-то? — недоумевает Чуя, протирая глаза и убеждаясь, что это всё-таки не последствие вчерашней выпивки.       — Мой фирменный штрих! — гордо отвечает Ранпо. — Любимый цвет в блюде!       — Вы ничего не подумайте, — комментирует выходящий вперёд Осаму. — Я сам в замешательстве, как такое вышло. Они должны были получиться белыми.       — Всё просто! Я добавил секретный ингредиент, — объясняет Эдогава, ухмыляясь. — Но какой именно, не скажу. У фокусников свои секреты.       — А это есть вообще можно? — спрашивает Чуя, указывая на онигири пальцем.       — Ну… Никто от моей синей еды не умирал… — отвечает Ранпо, понижая голос. — По крайней мере, пока.       — Что ж, это обнадёживает, — замечает Накахара, хватая онигири. — Но я слишком голоден. Надеюсь, не стану первым человеком, павшим смертью храбрых от… «этого».       Чуя максимально быстро съедает блюдо, однако, несмотря на сомнения поэта, онигири по вкусу ничем не отличается от своей классической версии.       — Я не умер, уже хорошо, — произносит Накахара, прожёвываясь.       — Уверен, ты скоро проникнешься моей едой. Просто нужно время, — отмечает Ранпо, улыбаясь.       — Давайте вернёмся со всем этим в зал, — предлагает Тосон. — Как я понял, вы свою часть тоже закончили?       — Именно так! — соглашается Эдогава.       Осаму ставит онигири на поднос и выносит с кухни, а остальные присутствующие идут за Дазаем на выход.

***

      Стоит Осаму переступить порог зала, как автор понимает, что в помещении кто-то есть. Вглядываясь, Дазай раздражённо фыркает. Замечая это, Шимазаки тоже присматривается. В месте, где они с Чуей проводили приготовления, стоят фигуры, принадлежащие Шиге и Муше и с обеих сторон удерживающие что-то большое.       — Привет! — восклицает Муша, размахивая руками. — А мы вас как раз ждём!       — Приветствую, — отвечает Ранпо, подойдя. — И зачем нас ждёте?       — Мы с Шигой видели, как Шимазаки с Чуей что-то переносили, и поняли, что вы устраиваете праздник, — рассказывает Муша, опираясь о принесённый шкаф в готичном стиле. — Вот, решили вам шкаф отдать. Вдруг пригодится.       Авторы с интересом разглядывают мебель. Её витиеватый стиль отличается от общего вида Библиотеки. Да и серый цвет выбивается из преобладающих здесь оттенков, отчего литераторам остаётся непонятным происхождение шкафа.       — И откуда у вас это? — спрашивает Накахара, стуча по боку мебели.       Муша слегка краснеет и прикрывает рот ладонью.       — Это… долгая история… — начинает автор, отводя взгляд. — Если коротко…       — Мы любезно одолжили его у пятен, — заканчивает за друга Шига.       От сказанного Чуя сразу же столбенеет, открывая рот.       — Ч-чего…? — выдавливает из себя Осаму, прядь которого согнулась в знак вопроса. — Это ведь шутка?       — Нет. Шига прав, — возражает Муша. — На сегодняшнем погружении мы увидели этот красивый шкаф, мне он понравился, и Шига предложил забрать его. Я до последнего сомневался, что у нас получится, но этот шкаф оказался в Зале погружений вместе с нами. А потом мы увидели вас, и я решил вам его отнести.       Прийдя в себя, Накахара решает высказаться:       — Вы… серьёзно…? Вы в самом деле ограбили пятен?! — выкрикивает Чуя, вернувший себе дар речи. — Вы реально стащили эту штуку из книги?!       — Как видишь, — коротко отвечает Шига.       — Звучит, как новая сенсация, — вдумчиво комментирует Тосон, обходя шкаф.       — Или как идея для детектива, — подхватывает мысль воодушевившийся Ранпо. — Загадочное похищение шкафа у пятен!       — Но ведь то, откуда этот шкаф, не так важно, да? — произносит Муша. — Он ведь может вам пригодиться.       — Конечно-конечно! — восклицает Эдогава, приближаясь к двум писателям. — Благодарим за подобный жест доброты. Я думаю, этот шкаф будет полезен не только для праздника, но и для бытовых нужд. На мой взгляд, если добавить немного синей краски, то он будет особенно хорош! Кстати!       Ранпо подскакивает к Дазаю и берёт у него пару онигири, после чего протягивает их пришедшим авторам.       — Возьмите, пожалуйста, это мистическое блюдо нашего авторства, — говорит Эдогава. — Ко всему прочему, оно идеально подходит Шиге по своим цветам.       При этих словах Шига поправляет свои волосы, убирая выбившиеся пряди с лица.       — А ваш праздник когда начнётся? — спрашивает Муша, надкусывая онигири.       — Мне кажется, он уже начался, — замечает Шимазаки. — У нас нет какого-то назначенного времени, так что можно отмечать хоть сейчас, посидеть и поесть онигири, обсуждая случившиеся события.       — Ода сказал, что вы вчера были на опасном погружении, — рассказывает Муша. — Вы по этому поводу собрались?       — Ага. Вчера было столько всего, что мы просто обязаны это отпраздновать, — отвечает Чуя.       — А ещё Ода сказал, что Шига грубо обошёлся с Дазаем, — дополняет Муша, в голосе которого проскакивает негодование. — Ничего не хочешь сказать, Шига?       Муша с грозным видом поворачивается к своему другу и задирает голову, кладя ладони на пояс. Взгляд писателя будто бы пронзает Шигу, пытаясь добраться до его души, отчего тот обречённо вздыхает.       — Ладно, я понял, — произносит Шига, разводя руками, а затем подходя к Осаму. — Я был не прав. Мне сказали, что ты погрузился в книгу с сильным демоном и помог остальным победить. Ты не такой трус, каким я тебя называл. Видимо, в нужный момент ты всё же на что-то способен.       — Шига! — восклицает Муша, топая ногой.       — Я говорю, что ты молодец, и я ошибался, — добавляет Шига.       Муша с довольным видом прикрывает глаза и облокачивается на приятеля.       — Ты очень вежливый, Шига, — хвалит писателя Муша. — Именно так и ведут себя представители «Белой берёзы», как настоящие принцы.       — Давайте найдём место для шкафа, — предлагает Ранпо, на что остальные присутствующие одобрительно кивают.

***

      После перемещения шкафа в наиболее свободное место и вывешивания рисунка, Шига с Мушей провели в главном зале около двадцати минут, после чего ушли к себе, а четвёрка авторов осталась сидеть за собранным широким столом. В какой-то момент Чуя вышел из зала, и сейчас вернулся к компании, прихватив с собой кое-что ещё.       — Пора бы придать этому дню новых красок! — восклицает поэт, игриво размахивая бутылкой саке, а затем громко ставя её в центр стола.       Стоит Чуе расположится на прежнем месте и потянутся за алкоголем, как бутылка исчезает у поэта под носом, ловко перехватываемая Ранпо. Как только Накахара встаёт из-за стола, фокусник делает то же самое, не позволяя Чуе получить желаемое.       — Эй! А ну отдай! — выкрикивает Накахара, безуспешно пытаясь дотянуться до саке, поднятого Эдогавой на недостижимую для Чуи высоту.       — Нет-нет, мой дорогой друг, — отвечает Ранпо, убравший руку с бутылкой назад, а свободной проводя перед собой указательным пальцем. — Так часто пить плохо для здоровья. Ко всему прочему, кто же пьёт в такое время дня?       — Вообще-то я вчера всего пару чашек выпил, — оправдывается Чуя. — Да и что с моим здоровьем от одной бутылки случится? Тем более, я ведь переродился, и в нынешнем теле ещё особо не пил.       — Даже если так, — начинает говорить Эдогава, посерьёзнев. — Неужели факт перерождения для тебя оправдание того, чтобы так обращаться с собственным телом? От одной бутылки с тобой вряд ли что-то случится, в этом ты прав. Но если ты продолжишь в том же духе, в скором времени столкнёшься с не самыми приятными последствиями.       Накахара слушает Ранпо, отведя взгляд. Писатель замечает на лице своего собеседника тень сомнения, но никак не может подтвердить увиденное. Несмотря на более близкое знакомство, Чуя всё ещё остаётся для Эдогавы закрытой книгой, содержание которой не так просто уловить. После молчания поэт вздыхает.       — Так уж и быть, — произносит он. — Не буду сейчас пить. Выжду немного и оставлю это на вечер…       Эдогава продолжает удерживать бутылку, наклоняя голову и выразительно глядя на Чую, словно дожидаясь чего-то ещё.       — И не буду пить всё за раз, хорошо! — восклицает Накахара.       Ранпо медленно опускает руку и ставит саке обратно на стол.       — Так-то лучше, — отвечает Эдогава, а затем подмигивает. — Мы даже можем разделить саке между собой. Пусть это станет символом нашего единства.       — Вот это ты сказал, Ранпо, — включается в разговор Тосон, отдыхающий на ближайшем стуле.       — Что поделать? Люблю громкие выражения, — смеётся писатель, садясь на своё место и закидывая ногу на ногу.       Трое авторов замечают, как Осаму резко подрывается с места, охватываемый нервной дрожью и прикрывающий краснеющие щёки. Подобная эмоция кажется Чуе до боли знакомой.       — В-вы тоже это видите…? — шепчет Дазай, указывая ладонью в сторону входа. — Мне ведь не кажется?!       Литераторы поворачиваются к двери, и Накахара понимает, что его предположение подтвердилось. В главный зал только что вошёл Акутагава.       — Какая любопытная встреча, — ехидно протягивает Тосон, отчего Рюноске слегка морщится.       Ранпо тут же подходит к краю стола и берёт оттуда поднос с онигири, протягивая его подошедшему Акутагаве.       — Благодарю за гостеприимство, — произносит Рюноске, беря рисовый треугольник и с интересом разглядывая его.       — Не стоит беспокоиться! Это мы с Дазаем приготовили, некоторые авторы уже пробовали, — объясняет Ранпо.       — Я вам доверяю, — отвечает Рюноске, надкусывая онигири и прожёвываясь. — Могу сказать, блюдо удалось.       Акутагава поднимает голову на висящий на стене рисунок.       — Вы даже плакат сделали, как я погляжу, — комментирует Рюноске.       — Ага, это Чуя нарисовал, — с гордостью отвечает Ранпо, отчего Накахара даже смущается.       Пришедший литератор оглядывается на присутствующих, а затем снова смотрит на рисунок.       — Значит, это вы вчетвером вчера погружались? — интересуется Акутагава.       — Ну, не совсем, — оправдывается окончательно раскрасневшийся Дазай. — Ещё Ода, Дан и Анго нам очень помогли. Это просто иллюстрация к решающему моменту погружения. Но они тоже постарались. Хоть книга и была моя, это общая заслуга.       Акутагава поворачивается к Осаму и слегка улыбается.       — Пусть это и общая заслуга, но это не значит, что я не могу вас похвалить, — произносит Рюноске, приблизившись. — Мне особенно льстит, что мой поклонник был к этому причастен.       Дазай чувствует, как его душа вот-вот покинет его грешное тело, оставив писателя, окончательно лишившегося рассудка, лежать на земле в бесконечном смущении от адресованных автору слов, согревающих его настолько сильно, что, кажется, он сгорит от них так же быстро, как спичка.       — С-спасибо… Это мой долг. Я должен был… Но всё равно спасибо, — выдавливает из себя Осаму, язык которого начинает заплетаться.       В комнате ненадолго виснет неловкое молчание, сквозь которое Дазай слышит тихий смешок Накахары.       — Я рад нашей встрече, но мне ещё нужно к моему другу Кикучи, — прерывает молчание Акутагава, всматриваясь в настенные часы вдалеке. — Надеюсь, что мы скоро снова пересечёмся.       Как только Рюноске покидает комнату, Осаму, прижав ладони к лицу, опускается на колени.       — Неужто настал лучший день моей жизни?! — восторженно верещит писатель. — Акутагава-сенсей похвалил меня. Ох, ущипните меня!       В следующую секунду Дазай чувствует резкую боль в боку, заставляющую писателя дёрнуться.       — Чуя! Я ведь не серьёзно! — выкрикивает Осаму, убравший руки с лица.       — Но удостовериться не мешало бы! — отмечает поэт, заливающийся смехом от реакции Дазая.

***

      После Акутагавы главный зал посетили Сакутаро и Муро, посидевшие вместе с четвёркой авторов, а затем подошёл и Шусей, с которым завязал разговор Тосон. Большую часть времени литераторы провели за чтением и обсуждением книг, стоящих в ближайшем к столу стеллаже. Авторы настолько увлеклись этим занятием, что не сразу заметили, как начало садиться солнце. Обнаружив это, Дазай решил проветриться в саду.       Писатель, устроившийся на скамейке, наблюдает, как светило окончательно скрывается за горизонтом. Эта картина напоминает Осаму завершение решающего погружения, и от этого остатки лучей кажутся Дазаю особенно тёплыми.       Осаму до сих пор не может до конца поверить в произошедшее. Автор не просто остался в живых, сдержав данное обещание, но и сразил демона, представлявшего угрозу не только для погрузившихся, но и для всей Библиотеки.       «Я в самом деле на что-то способен…» — задумывается Дазай, прикладывая ладонь к груди.       — Вот ты где, ублюдок персиковый! — слышит писатель со стороны выхода.       Это обращение невозможно перепутать с чьим-либо другим. Оборачиваясь, Осаму видит Чую, устремившегося к писателю. Дазай сдвигается к краю скамейки, и приблизившийся Накахара садится рядом с писателем.       — Чуя, а что ты тут делаешь? — спрашивает Осаму, когда поэт располагается.       Накахара недовольно шикает.       — У меня должны быть причины, чтобы побыть тут? — обиженно спрашивает поэт. — Я пришёл сюда так же, как и ты. Просто хочу отдохнуть.       После этих слов Чуя задирает голову и глубоко вдыхает, пытаясь поймать как можно больше воздуха сада, наполненного ароматами множества растений. Видя это, Осаму делает то же самое, убеждаясь в том, что здешний воздух сильно отличается от того, что витает в Библиотеке.       — Я рад, что мы можем насладиться этим моментом… — на удивление тихо произносит Чуя.       — О чём ты? — интересуется Осаму, опуская взгляд на собеседника.       Чуя отвечает не сразу, вновь делая медленный вдох.       — Мы могли не пережить вчерашнего. Тогда бы мы с тобой не сидели здесь, в саду, — объясняет Накахара, с некоторым беспокойством поворачиваясь к Дазаю. — Как думаешь, что будет дальше…?       — Не могу даже представить, — произносит Осаму, пожимая плечами.       Немного подумав, Чуя усмехается.       — Хах, кажется, после воскрешения я стал трепетнее относиться к жизни, — с улыбкой говорит поэт. — У тебя так же, самоубийца-персик?       — Не знаю, пока не могу понять, — отвечает Осаму, погружаясь в мысли. — Наверное, скорее да, чем нет.       Дазай не замечает того, как пододвигается чуть ближе к поэту, однако тот не придаёт этому значения, позволяя писателю слегка упереться в свой бок.       — Не буду отрицать, в этом мы с тобой похожи, — произносит Чуя, глядя Осаму в глаза.       Ловя на себе взгляд Накахары, Дазай чувствует, как кровь стремительно приливает к его щекам, отчего писатель не выдерживает зрительного контакта, акцентируя внимание уже на горизонте, который покинуло солнце. Осаму ощущает, как к его горлу подступают десятки вопросов и сотни слов, с которыми писатель хотел бы обратиться к Чуе, но что-то будто бы останавливает автора в этом, и он не понимает, что именно.       Возможно, Осаму боится реакции Чуи. Возможно, Осаму боится нежелания Чуи говорить об этом. Возможно, Осаму боится всё испортить. Возможно…       Так и не найдя в себе сил что-то сказать, Дазай устремляет взор на клумбы перед скамейкой, и Чуя подхватывает это, начиная так же разглядывать цветы. Часть из них Накахара помнит благодаря своим прошлым вылазкам в сад, отчего некоторые цветы вызывают у автора стойкие ассоциации с прошлыми событиями, а так же с определёнными литераторами.       Проведя за этим занятием несколько минут, поэт ощущает, как его веки постепенно тяжелеют, как у него возникает неконтролируемое желание зевнуть, а голову посещают мысли опереться о плечо Осаму и подремать. Чтобы хоть как-то перебороть это чувство, Накахара решает слегка сменить место обзора, переводя взгляд на не слишком отдалённые от скамейки кусты.       Присмотревшись повнимательнее, Чуя вздрагивает, вмиг лишаясь былой сонливости.       Накахара резко вскакивает с места, заставляя скамью скрипнуть, а Дазая выйти из схожего с поэтом состояния. Осаму недоумённо уставляется на Чую, подбегающему к одному из кустов. Достигая растения, разгорячённый Накахара пинает его край, касаясь носком чего-то твёрдого.       — А ну вылезай! — кричит Чуя, наклоняясь и нащупывая руками виновника, после чего вытягивая его из зарослей куста.       Осаму взбудораженно следит за этим процессом, пытаясь понять, что именно разворачивается в саду. Выглянувшая из кустов фигура с блокнотом ставит всё на свои места.       — Следить за нами вздумал?! — восклицает раскрасневшийся Накахара. — Что, в зале без нас не сиделось?!       — Эх, а думал, не заметите, — с разочарованием протягивает Тосон, выбираясь из хватки Чуи и отряхиваясь от прицепившихся листьев.       — Ты зачем следишь за нами?! — недоумевает Дазай, поднимаясь и нахмуривая брови. — Я всё могу понять, но это уже слишком! И как давно ты тут?       — Не так уж давно, — объясняет Шимазаки, убирая блокнот. — Я вообще пришёл по другому поводу, но не мог не посмотреть за вашей парочкой. Вот уж не думал, что вы можете так спокойно сидеть наедине друг с другом.       — Знаешь, с каждым твоим предложением моё желание врезать тебе становится всё больше и больше, — шипит Чуя, стискивая кулаки. — Пробрался тут к нам!       — Наверное, стоит сменить тему, — прерывает волну негодования Накахары невозмутимый журналист. — В общем, к нам Льюис пришёл, и я здесь, чтобы вас позвать для общего фото.       Шимазаки отскакивает от Чуи и Осаму, рывками отдаляясь от авторов в сторону входа в Библиотеку.       — Учтите, ждать не буду, — насмешливо произносит журналист, поворачивая голову к замершим литераторам.       Накахара с Дазаем быстро переглядываются, после чего, поторапливаясь, идут за Тосоном.       Ведь они не могут упустить эту возможность.