LostMen

      Перед взглядом автора вновь проносятся лепестки, стремительно опадающие с близстоящих деревьев. Яркость красок, ворвавшихся так внезапно и беспардонно, вновь слепит, заставляя на секунду зажмуриться. За всем этим красочным и вместе с тем чарующим безумием вновь стоит всё тот же силуэт.       И он вновь так же тихо, подобно шелесту листвы, произносит:       — Что бы не случилось, никогда…       Поэт знает, что будет дальше. Он с уставшим и безучастным лицом слушает, как голос прерывает пронзительный скрип. Кажется, автор стал воспринимать происходящее как должное.       Ведь он видит это уже в четвёртый раз.       Размыкая веки, Чуя вздыхает.       — А ты всё так же будешь играть в молчанку и оставлять меня без ответа? — протягивает Накахара, не сводя взгляд с потолка. — Хотя… корректно ли говорить «ты», когда это фактически я? Получается, я сам себя извожу что ли?       Чуя раздраженно сбрасывает с себя одеяло, а затем плетётся в ванную. Умывшись, поэт поднимает глаза на собственное отражение в зеркале.       — Алхимик вроде говорил, что послание может передаваться за несколько снов. Но что с тобой-то не так? — рассеянно произносит ещё не до конца проснувшийся Накахара, опираясь щекой на выставленную ладонь. — Если время не пришло, то зачем ты меня морочишь и посылаешь мне один и тот же сон?       Автор всматривается в зеркало так, будто бы он верит, что способен призвать самого себя к ответу. Но ответом ему служит лишь сонливое лицо, в котором читается всё то же утомление от однообразных сновидений. Отражение вызывает у Накахары некоторое сочувствие.       «А может и я сам… Ну, то есть моё внутреннее не хочет эти сны одинаковые видеть? — задумывается Чуя, воссоздавая разговор с Алхимиком. — …Точно! Этот Такаги ещё сказал, что что-то мешать может... Но что именно? Неужто завёлся кто-то, кто мешает мне сон досмотреть? Звучит как бред! Кто же мне во сне мешать может? Хотя…»       Голодное урчание заставляет автора спуститься на землю, к более приземлённым проблемам.       — Мне стоило бы уже позавтракать, — приходит к выводу Накахара, прикидывая, сколько сейчас может быть на часах. Всякий раз, когда Чуя сталкивается со странными видениями, его сон становится прерывистым, диаметрально противоположным привычному состоянию литератора, отчего он предполагает, что сейчас довольно рано.       Накахара высовывается из ванной и задирает голову на часовой механизм, расположенный рядом с небольшим книжным стеллажом.       «Кажется, 07:21 показывают… Ну спасибо, дали поспать…» — цокает Чуя.       Поэт вновь ложится на кровать, слегка накрывшись одеялом. Пролежав так около пяти минут и осознав, что сон покинул его бесповоротно, Накахара встаёт и, потягиваясь, направляется к шкафу, доставая оттуда комплект одежды, носимой им во время выхода в город. Бежевый пуловер напоминает Чуе о том, что он давно не покидал пределы Библиотеки.       «Ещё на днях задумывался над этим. Стоило бы уже перейти от пустых мыслей к действиям…»       Желудок приводит Чую к осознанию, что пустые у него сейчас отнюдь не мысли.       «Ладно, раз уж проснулся, то надо идти есть. Главное, чтоб столовая не была закрыта, а то придётся мне самому пробираться на кухню, — рассуждая об этом, Накахара заранее продумывает варианты того, как он мог бы проникнуть на кухню и забрать оттуда еду. — А ещё главное, чтоб еда вообще была. А то знаю я эти алхимические приколы. Уже ничему не удивлюсь…»

***

      Столовая встречает Чую закрытыми дверьми, однако действительность опережает возникшее в Накахаре намерение пробраться в помещение без спроса — как только поэт дёргает ручку, дверь не оказывает никакого сопротивления, покорно поддаваясь автору. Витрина тоже оказывается вовсе не пустой — там стоит пара блюдец с тонко нарезанной ветчиной и салатом.       «На такой случай оставили?» — хмыкает Чуя, доставая одну из тарелок.       Автор решает вновь сесть рядом с окном, в которое уже пробиваются лучи солнца, чтобы хоть немного взбодриться и настроиться на день. Прежде, чем приступить за еду, Накахара ковыряется в салате, выясняя, что именно входит в его состав.       — Да… С мицубой было бы лучше… — сонливо протягивает Чуя, отводя взгляд в сторону окна. — Со всеми этими погружениями я совсем забыл, что уже хотел обсудить это с Алхимиком. Или Библиотекарем. Кто-нибудь из них мог бы исправить ситуацию.       Для начала поэт съедает ломтик ветчины. Еда будто бы тает во рту. Возможно, своё влияние оказывает и голод, однако Накахара не отрицает, что блюда в этом месте обладают особой магией, словно в их создании и впрямь участвовала алхимия, делающая их ещё насыщеннее. Чуе даже кажется, что именно эти блюда являются мощным аргументом, чтобы остаться в стенах Библиотеки. Но это не отменяет того факта, что поэта все ещё тянет к дому. Пусть Накахара и не знает, каким образом он может туда добраться, да и где он находится сам. Это желание стоит выше прочих мыслей, регулярно напоминая о себе во снах, являясь в виде слабо выраженных, но в то же время знакомых очертаний. И под домом Чуя подразумевает не только место, но и людей, что остались там.       «Интересно, когда мы победим всех демонов, я смогу вернуться? Что будет после того, как мы победим последнего из них? Что будет с нами потом?»       Рассуждения о мире за пределами Библиотеки и о еде возвращают автора к отброшенной им из-за голода идеи.       «Мне нужно будет вернуться в комнату и всё подготовить. Оставлю записки у дверей. Но на какое же время…? — озадачивается Чуя. — Что насчёт одиннадцати? Думаю, к тому моменту все проснутся. Значит решено. После еды иду в себе и составляю записки. Осталось понять, чем себя занять эти три с лишним часа…»       Немного покопавшись в воспоминаниях, Накахара довольно хмыкает. На столе в его комнате лежит книжка Кенджи, взятая им ещё вчера утром.       «…А займу я себя чтением лучшего автора!»

***

      Когда часы главного зала показывают 11:07, Чуя начинает сомневаться в правильности принятого им решения. Он всё ещё сидит за столом один, не окружённый компанией приглашённых авторов, коих он ожидал увидеть. Кроме того, голову поэта так же посещают разочаровывающие мысли.       «Может, они просто решили не приходить? Но что я сделал не так, из-за чего они могут начать меня игнорировать? Вроде бы ничего такого…»       До автора доносится стук подошвы. Поднимая взгляд, Чуя видит Ранпо, с уверенным видом направляющегося к нему.       — Прошу прощенья за опоздание, — снимая цилиндр, кланяется Эдогава. — Уж слишком сильно меня увлекло чтение.       — Я тоже с утра пораньше за книгу сел, — отвечает Накахара, заметно повеселев и убрав в сторону взятый с собой сборник.       — Моя интуиция меня не подводит? Это ведь ты, мой многоуважаемый друг, оставил мне под дверью записку? — интересуется Ранпо, отодвигая стул и усаживаясь по соседству с поэтом.       — Ага.       — Отлично, значит я всё-таки верно запомнил твой почерк, — удовлетворённо восклицает Ранпо, а затем наклоняет голову к собеседнику. — Но… С какой же целью? В записке были указаны лишь время и место.       Чуя уже собирается разъяснить ситуацию, но его останавливает постукивание сапог неподалёку.       — А это я объясню совсем скоро, — улыбается Накахара. — Только дождёмся ещё кое-кого.       Прислушиваясь, оба автора обнаруживают, что стук начинает двоиться и становиться всё громче. Как только звук достигает своего пика, из-за ближайшего стеллажа выходят две фигуры.       — И не побоялся прийти, ублюдок! — выкрикивает Накахара, приветственно размахивая рукой.       — А я… А я и не думал бояться! — вздрагивая, отвечает Осаму.       — Так и поверил! — ухмыляется Чуя, заглядывая за писателя, позади которого притаился Тосон. — Вдвоём шли что ли?       — Столкнулись в коридоре и разговорились, — отвечает Шимазаки, выходя из-за спина Дазая. — Оказалось, и он получил некую записку. Твоих рук дело, не так ли?       — Угадал! Это мой план был, — гордо поясняет Накахара.       — Это был скорее риторический вопрос. Я понял это уже по почерку.       — Да от тебя ничего не скроешь… В любом случае, я рад, что вы все пришли. Хотя вы двое могли бы и не опаздывать, — добавляет Чуя, указывая на Осаму с Тосоном. — У Ранпо хоть причина уважительная. Книгу читал.       — У меня тоже уважительная! — с обидой возражает Дазай. — Я тоже читал.       — А я болтал с Дазаем.       — Шимазаки!       — Вы бы для начала договорились, какое оправдание используете, — фыркает поэт. — Но так уж и быть, я сделаю вид, что этого не заметил.       Двое пришедших авторов присаживаются напротив Ранпо и Чуи.       — Ну а теперь приоткроешь нам завесу тайны? — спрашивает Эдогава, с любопытством поглядывая на Накахару. — Расскажешь, по какому поводу мы тут собрались?       — А как же! — довольно восклицает автор. — В общем, я подумал, что мы давненько не выходили в город. Вернее, мы даже выходили всего один раз ещё тогда. Библиотека, конечно, большая, но и она со временем может осточертеть. Особенно после стольких погружений. Нам нужно развеяться…       Чуя делает многозначительную паузу.       — …И я даже знаю, где именно!       — В очередном баре, где ты вусмерть напьёшься? — уточняет Шимазаки.       — Неужто ты настолько плохого мнения обо мне? — оскорблённо шипит Накахара.       — Не сказал бы, что плохого, — возражает журналист. — Скорее обычного.       Поэт устало цокает языком.       — Проехали... Короче, недавно я ходил в ту лавку при Библиотеке за сигаретами и там же разговорился с продавцом. Так уж вышло, что речь зашла о городе. Я пытался выяснить, в каком именно городе мы находимся, но ни черта не вышло. Зато он посоветовал мне один ресторан. Сказал, что там подают лучшие блюда европейской и японской кухонь. Так что было бы круто, если бы мы все собрались и отправились туда.       Чуя замолкает, не до конца уверенный, стоит ли ему дополнять описание, но он не может умолчать об ещё одном приятном преимуществе заведения. По ощущениям автора, это было бы настоящим преступлением.       — …А ещё выпивка там зачётная, — слегка смутившись, добавляет Накахара. — По крайней мере, по его рассказам... И вовсе я не планирую напиваться! Но мы ведь должны проверить это на достоверность!       — Доля правды в этом есть… — произносит Эдогава, задумчиво прислоняя кулак к подбородку. — Пока не попробуешь, не узнаешь.       — Идея хорошая, но меня заинтересовали слова о городе. То есть и сам продавец не знает, где мы находимся? — спрашивает Тосон, пытливо глядя на Чую.       Поэт усмехается.       — А разве ты сам ещё не спрашивал его? Поразительное упущение для тебя... Тот продавец постарался побыстрее сменить тему, а когда я задал ему вопрос напрямую, объяснил, что название города является «алхимической тайной», чем бы это ни было, — с досадой отвечает Накахара.. — Мог бы хоть название сказать, не так уж и много я просил.       — Интересно… — протягивает Шимазаки, опуская взгляд на выложенный на стол блокнот.       — В любом случае правду мы рано или поздно узнаем! — успокаивает остальных авторов Эдогава.       — Я всё же склоняюсь к тому, что мы в Токио или Киото — предполагает Осаму. — Не могу отделаться от этой мысли. Тем более, что именно в этих городах обычно строят такие внушительные проекты, как эта Библиотека.       — Вполне возможно! — одобряюще восклицает Ранпо. — Я тоже думаю, что это Токио, только вот его окраина, поэтому и лес рядом.       — Ну так что насчёт моего идеи? — возвращается к своей исходной цели Чуя. — Сходим в город?       — Лично я согласен! — радостно отвечает Эдогава. — Великолепная возможность отвлечься от библиотечной суеты и приятно провести время.       — Я своё мнение уже сказал. Я тоже не против, — кротко произносит Тосон.       — Я только «за», но… — Осаму запинается. — Я всё ещё не могу привыкнуть к тому, что мы стали проводить время вместе. Это вовсе не плохо, но я и подумать не мог, что ты сам выступишь инициатором подобного, а уж тем более позовёшь и меня, Чуя.       От сказанного поэт встаёт в ступор. Признаться, он и сам не совсем понимает, как именно можно объяснить подобную задумку с его стороны. Эта идея пришла к нему спонтанно, словно само собой разумеющееся, и он уже не мог от неё отказаться.       Такое случалось с ним и раньше, в далёком прошлом, и не один раз. Когда он следовал за понравившимся им человеком и в этих стремлениях мог пересечь небывалые расстояния. Когда он приглашал кого-то на всевозможные встречи лишь ради того, чтобы побыть подольше с этим человеком.       Когда он был готов сделать всё ради того, чтобы найти того, кто поймёт его.       Он нередко слышал о том, что следует знать человека достаточно долго, чтобы называть его настоящим другом. Что порой на это требуется годы. Но он так же чувствовал, что, по крайней мере, по отношение к нему самому это правило не работает. Будто бы ему отмерено слишком мало, чтобы устраивать окружающим его людям проверки. Ему просто хотелось верить, полагаться на собственное чутьё и делать выводы на его основе.       «Какой смысл во всех этих прелюдиях, если мне хорошо рядом с этими людьми?» — именно эта мысль посещала его каждый раз, когда он решался сблизиться с кем-либо ещё сильнее.       Если он ощущает себя в безопасности в чьём-то обществе, ему не важно, как долго он знаком с этими людьми. Неделю, несколько месяцев, годы.       Если потребуется, он будет готов идти с ними хоть на край света.       Но Накахаре сложно объединить все эти размышления в одно объяснение, да и тем более делиться чем-то настолько откровенным и сентиментальным, отчего автор пытается сходу придумать что-то, что будет понято верно и в то же время не вызывать лишних вопросов.       — Да это… Ну а почему бы и нет? Мы столько всего за последнее время пережили… — автор на мгновение останавливается. — Если не хочешь, то можешь и не ходить. Моё дело предложить, а твоё, персиковый ублюдок — согласиться или нет. Только не жалуйся потом, если решишь отказаться!       — Что? Нет! Я же сказал, что хочу! — выпаливает Осаму, размахивая руками. — Да я хоть сейчас готов!       — Знаете, а у меня тоже планов на день нету, — замечает Ранпо. — Так что и я бы смог пойти сегодня.       Эдогава поднимает игривый взгляд на Тосона, сидящего напротив.       — А что насчёт тебя, дорогой друг? — интересуется писатель.       Шимазаки без лишних слов кивает.       Убедившись, что все согласны, Чуя резво вскакивает со стула. От этого ловкого движения по всему залу проносится режущий уши скрип ножек стула о пол. От этого звука лицо Накахары на секунду искривляется.       — Решено! Значит выдвигаемся прямо сейчас! — как ни в чём не бывало выкрикивает поэт. — Сначала погуляем, а потом пообедаем в ресторане. А вечером, возможно, зайдём в какой-нибудь бар!       — То есть выпивать мы будем дважды? — уточняет Тосон.       — Смотря, порадует ли нас ресторан хорошей выпивкой, — объясняет Чуя. — Если там будут хорошие напитки, то можно будет выпить ещё. А если плохие… Эм… Было бы неплохо выпить что-то хорошее, чтобы исправить впечатление, — оказавшись в тупике собственных рассуждений, Накахара решает сгладить ситуацию. — В общем, это мы поймем по ходу дела. Вот!       Следом за этой фразой по залу проходит ещё один звук, повторяющийся и едва уловимый стук. Сперва Чуя опускает взгляд на пол под собой, однако не находит там ничего. Автор замечает, как Эдогава теребит его за рукав, указывая ладонью куда-то вперёд. Оглядываясь туда, поэт видит уже знакомого ему Кота, суетливо семенящего лапами.       — Приветствую вас, — здоровается хвостатый сотрудник Библиотеки. — Судя по всему, вы, господа авторы, что-то замышляете. Отнюдь не хотел бы мешать вашим планам, однако же обстоятельства складываются иначе, чем всем нам хотелось бы.       Замечая застывшее в испуге выражения лица Осаму, Кот тяжело вздыхает.       — Ну да, говорящий кот, — устало протягивает работник Библиотеки. — Вроде бы не приведение или демон, чтобы вызывать столь бурную реакцию окружающих.       — Ох, извините, просто впервые такое вижу, — со смятением произносит Дазай, после чего его прядь на макушке загибается в знак вопроса. — А Вас погладить можно?       — На мой взгляд, мы не так хорошо знакомы для подобных взаимодействий, — говоря это, Кот делает несколько шагов назад. — Возможно, в обозримом будущем, но явно не сейчас.       — Господин Кот! Доброго дня! — приветствует Кота Эдогава. — Наслышан о Вас. Но по какому же поводу изволили нас посетить?       — Ну здравствуй, Кот. Мне тоже интересно, о каких «обстоятельствах» ты говоришь, — интересуется Чуя, вспоминая их прошлую встречу. — В первый раз ты приходил, чтобы отвести меня к Библиотекарю.       — Сегодня я тоже пришёл сюда по просьбе господина Араты, — объясняет Кот. — Только вот на этот раз просьба не такая приятная. Библиотекарь сообщил мне, что обнаружил заражение на книге Шимазаки Тосона.       — Вот как? — подаёт голос Тосон. — Странно… А я ничего и не почувствовал.       — Сомневаюсь, что возможно было что-то почувствовать, — отмечает Кот, непринуждённо растягиваясь на полу. — Хорошая новость заключается в том, что заражение было вовремя обнаружено. Концентрация сил пятен достаточно низкая для того, чтобы это хоть как-то сказалось на авторе.       Чуя присаживается на самый близкий к Коту стул, обхватывая руками его спинку.       — А какая плохая новость?       Кот взмахивает хвостом.       — А плохая новость в том, что господину Шимазаки, как автору произведения, нужно погрузиться. И сделать это стоит как можно быстрее, пока книга слабо заражена и её легко очистить, — сотрудник Библиотеки немного нахмуривается. — Мы, коты, отличаемся потрясающим слухом, поэтому порой невольно слышим больше дозволенного. Когда я направлялся к вам, то краем ушей услышал, что вы прямо сейчас планируете выход в город. Поэтому новость и плохая. Похоже, вам придётся идти без господина Шимазаки.       Журналист молчаливо смотрит на Кота, и в этот момент Чуя замечает в глазах автора нотку разочарования.       — Вот как… Очень жаль, — вполголоса произносит Тосон, вставая и оборачиваясь на компанию. — Кажется, мне в самом деле стоит защитить свою книгу. Но ничего страшного, я могу сходить и в другой раз. Повеселитесь там за меня и расскажите потом, как вам.       Кот потягивается ещё раз, после чего поднимается и разворачивается к выходу, дабы указать Тосону путь. Но стоит Шимазаки сделать шаг, как до него доносится возглас:       — Немыслимо!       Литератор тут же поворачивается к Чуе, только что выкрикнувшему это. Поэт с ревущим от негодования огнём в глазах задирает голову.       — Немыслимо! — ещё громче повторяет вставший автор, с силой ударяя ногой по полу. — Чтобы мы и отправились без тебя?!       Накахара стискивает кулаки и встаёт так, будто бы он уже готов драться.       — Да с фига ли ты вообще так решил?! Мы условились идти вместе, значит так и будет! И никакой долбаный демон не помешает нам повеселиться! Я его самолично придушу!       Чуя решительно шагает к Тосону.       — Мы идём с тобой, а после этого идём в город, — заключает поэт, после чего осознаёт, что невольно сказал за всех присутствующих. Он поворачивается к Ранпо и Осаму. — Вы ведь с нами?       Ранпо вдумчиво прикладывает палец к губам.       — В этом есть некоторый символизм, не находите? — с улыбкой произносит писатель. — Прежде, чем отправиться в город в прошлый раз, мы так же погружались в книгу Тосона. Весьма интересное совпадение. Да и нельзя оставлять друга в беде. Так что я тоже в деле.       — Если мы все погрузимся, то очищение книги займёт гораздо меньше времени, — подмечает Осаму.       — И это, кстати говоря, тоже, — соглашается Эдогава.       Видя стремление остальных помочь ему, Тосон с трудом сдерживает улыбку. В это же время Чуя, удостоверившись, что все с ним согласны, довольно ухмыляется. Кладя руки на пояс и с прищуром глядя на Кота, Накахара энергично выкрикивает:       — Ну что ж, веди нас скорее!

***

      Когда Шимазаки берёт свою книгу с полки, он убеждается в словах Кота о том, что он бы и не узнал о заражении. Его роман выглядит практически новым, автору даже начинает казаться, что до него доносится аромат свежих страниц. У корешка книги ютится её название, немного вдавленное внутрь и поблескивающее чёрным лаком.       «Новая жизнь»       Губы автора подрагивают. Оледеневшими пальцами он кладёт книгу на стол.       — Тут и я бы не заметил! — отмечает Ранпо, опираясь на стол и вглядываясь в обложку.       Единственное, что выдаёт очернение — небольшое пятнышко в левом нижнем углу на лицевой стороне. В любой другой ситуации его вполне можно было спутать с плесенью, нередко заселяющей старые книги, лежащие в брошенных сырых помещениях. Однако эти слова явно не характеризуют Библиотеку, отличающуюся ровно противоположными свойствами. Отчего вывод напрашивается сам — это всё-таки заражение.       — Я тут подумал, — начинает говорить Чуя. — Кот сказал, что очернение не слишком сильное, значит погружение займёт не так уж и много времени, тем более раз уж мы вместе. Так что наш план сходить в город всё ещё в силе!       Накахара подходит к столу посреди комнаты и довольно хлопает по нему.       — Делаем ставки, сколько мы проторчим в этой книге? — произносит поэт, озираясь на остальных.       — Минут двадцать, мне кажется, — предполагает Дазай.       — Пф-ф-ф… Да какие двадцать, персиковый ублюдок?! — с азартом восклицает Чуя. — Десять! А то и пять! Двадцать минут это если б Шимазаки сам пошёл.       — Раз уж мы планируем провести время в городе, предлагаю не задерживаться, — комментирует Ранпо, поглядывая на Тосона. — Думаю, пора начать наш короткий перфоманс.       Уловив сигнал Эдогавы, журналист хватается за обложку. Его руки повинуюсь не сразу, замирая на несколько секунд. Ощущая прикованное к себе внимание, Тосон моментально завершает действие, распахивая книгу.       По залу разносится лёгкая, едва заметная дымка, постепенно укутывающая авторов и уносящая их за собой. Это кажется Накахаре удивительным после всех прошлых погружений. Такое плавное и бесшумное перемещение, будто бы зовущее в царство Морфея. Автор задумывается, что дело может быть в слабой степени заражения книги. От этого обволакивающего тумана по всему телу лёгким импульсом проходит расслабление. Веки тяжелеют сами собой, а грудь уже готова вдохнуть свежий воздух, наполненный ароматами цветов.       Единственное, что останавливает поэта от желания отдохнуть — тот факт, что туман не рассеивается.       — Ребят! Вы что-нибудь видите? — восклицает Чуя.       — Абсолютно ничего, мой дорогой друг!       — Это странно… — произносит Осаму. — Шимазаки! А в этой книге что, история про туманные места?       — Нет. Ничего такого я здесь не помню.       Накахара недовольно фырчит.       — По-моему, пора бы уже этому туману…       Поэт не успевает договорить, как к нему резво подскакивает неизвестная фигура. В эту же секунду туман рассеивается, а время для Чуи замедляется в тысячу раз. Кажется, за этот миг он успевает увидеть всё. Все мельчайшие подробности.       Классический наряд. Белые, как смерть, волосы. Дикий оскал, обнажающий белесые зубы. Глаз хищника, пылающий алой радужкой. И такая же алая роза, торчащая вместо правого глаза и проглядывающаяся через длинную чёлку.       Он изменился, но всё ещё сохранил знакомые Накахаре черты. Черты настоящего монстра, который должен был умереть ещё тогда. От увиденного автора сковывает страх, не дающий сдвинуться ни на сантиметр. Хотя Чуя ясно осознаёт, что бездействие ведёт лишь к одному исходу, он не может заставить своё тело подчиняться. С губ поэта слетает лишь одно слово:       — Кенро…       — Давно не виделись, Чуя-кун. Рад встретиться с тобой вновь!       Как только демон заносит руку, Накахара ощущает, как его талию с силой стягивают, а ноги оказываются оторваны от земли. Неведомая сила подбрасывает Чую в воздух, а его шляпу уносит образовавшийся вихрь.       Лишь падая перед Ранпо, поэт понимает, что именно произошло.       — Ранпо… Ты…       — Оставим благодарности на другой случай, — прерывает Эдогава, ловко распутывая кнут на поясе Чуи. — Нам нужно бежать отсюда как можно скорее!       Накахара быстро подползает к шляпе, подбирая её, а затем оборачивается на место, по которому прошёлся удар демона. Земля там выжжена до такой степни, что она мгновенно обрела чёрный цвет.       — Мои новые силы, — вожделенно комментирует Кенро. — Как вам?! Достаточно мощно, не так ли?       Демон взмахивает правой рукой, удерживающейся пылающий кнут.       — Вы как раз вовремя, я хотел бы проверить его действие на каком-нибудь литераторе. И я определённо сорвал джекпот!       — Ты же умер там! В моей книге! — кричит Осаму, сжимая рукоять призванной косы.       — А кто сказал, что я умер? Потерял силы? Да. Мне потребовалось время восстановиться, но я стал ещё сильнее, так что это точно того стоило, — лицо Кенро вновь искривляется в улыбке. — Хотя мне всё ещё есть, на что злиться. Ты заставил меня испытать боль. А этого я никому не прощаю!       С этими словами демон ударяет по земле, образуя пылающий надлом, заставляющий всё живое тут же сгореть дотла. После этого демон поднимает левую руку и призывает второе оружие — пистолет, как и в прошлый раз. Но сейчас и это оружие охватывает кровавое пламя. Кенро наводит огнестрел на Дазая.       — Пора свести счёты!       По окрестности разносится лязг металла. Летящая пуля с силой рикошетит к ногам демона.       Осаму, только что отбивший удар, с силой кидает оружие в Кенро.       — Бежим! — подаёт сигнал Дазай.       Авторы тут же срываются с места, несясь в сторону густых деревьев и скрываясь там.       — Шимазаки! Это же твоя книга! — криком обращается к журналисту Чуя. — Ты можешь что-нибудь сделать?! Запутать там наши следы, телепортироваться?!       — Я попробую! — выкрикивает Тосон, не переставая бежать.       Журналист ненадолго прикрывает глаза, заставляя себя мысленно перенестись куда-то ещё. Но все его попытки оказываются безуспешны. Он представил множество мест и образов, но ни один из них ни к чему не приводит.       «А может, дело в неопределённости? — предполагает Тосон. — Ладно, нужно что-то одно…»       Автор представляет, как на земле образуется разлом, напоминающий то, что происходило в книге Сакутаро, когда он делил свои стихи на измерения. Ему нужно сделать то же самое. И представить то место, в котором они окажутся.       «Что насчёт гостиничного номера?»       Из всех идей автору больше всего симпатизирует образ гостиницы. Он и сам не может объяснить, почему. Но самое главное в этой ситуации — довериться самому себе, поэтому он повинуется внутреннему порыву. Когда образ становится максимально чётким и обретает свою окончательную форму, Шимазаки останавливается и открывает глаза.       — Фух… Хрен знает, как ты это сделал, но, кажется, ты нас только что спас… — обессилено выдыхает Чуя.       Они в самом деле перенеслись в гостиничный номер.       — А неплохое местечко! — комментирует Ранпо, осматривая интерьер. — Ещё и в европейском стиле.       — Всё это круто, но мы в полнейшей заднице… — произносит Накахара, заливаясь кашлем. — Мало того, что этот выродок каким-то боком попал в книгу, почти не заразив её, так он ещё и сильнее стал… Мы с ним сами точно не справимся. Нам надо вернуться в Библиотеку и позвать подмогу.       Чуя переводит взгляд на тяжело дышащего Осаму. До этого поэту казалось, что автор дышит так от усталости, но теперь он видит другую причину.       Паника.       Дазай сидит, забившись в углу комнаты и прикрыв лицо ладонью. Его дыхание обрывается через раз, и он не может унять дрожь. От вида писателя Накахаре становится не по себе, и он сразу понимает, что что-то не так.       — …Я не могу, — выдавливает сквозь вдохи Осаму. — …Я не покинуть книгу…       — Что? О чём ты? — недоумевает Чуя, присаживаясь напротив Дазая и обхватывая его плечи. — Если нам угрожает опасность, мы не должны рисковать жизнью. Нам надо покинуть книгу.       — В этом и дело! — надрывно выкрикивает Осаму. — Я не могу!       После этих слов автора накрывает приступ плача, и он сжимается ещё сильнее.       — Ну же, не бойся ты так… — поэт треплет кончик плаща Дазая. — Давай я сам покину книгу, и ты увидишь, что ничего страшного тут нет.       Накахара концентрируется на процессе выхода из книги. Он явно представляет Библиотеку и Зал погружений, где они были в последний раз. Этот образ такой же яркий и живой, как и во все прошлые разы.       Но ничего не происходит.       Поэт ощущает, как леденеет его кровь, а он сам теряет дар речи.       «Он… Он был прав… Я не могу покинуть книгу!»